С помощью Элиры, чьи глаза были полны ужаса, но которая всё равно кивала, я раздобыла кое-что: краюху тёмного хлеба, кусок сыра и два яблока (простых, не золотых, благо в моих покоях их почему-то завались). И бутылку воды. Всё это я завернула в кухонное полотенце. Выглядело как самый жалкий продуктовый набор для пикника в аду.

«Где его содержат?» — спросила я у Элиры. Она прошептала: «В старых казематах под восточной стеной. Там охрана… но в Час Полуночного Звона меняется. Есть лаз через заброшенную сушильню для трав».

В Час Полуночного Звона (великолепное название, прямо для готического романа) я, облачённая в самое тёмное платье, что нашла, и с котомкой из полотенца наперевес, прокралась по указанному Элирой маршруту. Сушильня пахла плесенью и пылью, а лаз оказался дырой в стене размером с кошачий лаз, только для более амбициозных кошек. Пришлось ползти на карачках, молясь, чтобы парча не зацепилась за что-нибудь и не выдала меня треском.

Казематы были ещё хуже, чем я ожидала. Сыро, темно, пахло грибком, отчаянием и… тухлой рыбой. Охранник, к счастью, мирно похрапывал на табурете у входа в основной коридор. Я проскользнула мимо, затаив дыхание.

Клетки были маленькие, каменные, с решётками из толстых железных прутьев. Старик сидел в одной из них, сгорбившись в углу. При свете тусклого факела в конце коридора он казался просто тряпкой.

— Эй, — прошептала я, присев у решётки. — Горн?

Он вздрогнул и съёжился ещё сильнее, подняв руки, как бы защищаясь.

— Не бейте… больше не буду…

— Я не бить, — поспешила я успокоить, протискивая свёрток через прутья. — Еда. И вода.

Он с недоверием уставился на свёрток, потом на меня. В его тусклых глазах не было понимания.

— Зачем? — прохрипел он. — Чтобы перед казнью не с пустым желудком?

— Никто вас не казнит, — сказала я, хотя сама в этом не была уверена. — Руку оставили, помните? Просто… это от меня. Просто поешьте.

Он неуверенно потянулся, схватил свёрток и развернул. Увидев хлеб и яблоки, он не стал есть, а просто прижал их к груди и заплакал. Тихими, беззвучными рыданиями, от которых у меня в горле встал ком.

— Внучке… отнести бы…

— Я… я постараюсь, — солгала я, понимая всю нелепость этого обещания. Я сама была пленницей. — Просто ешьте сейчас. Вам силы нужны.

Он кивнул и начал жадно откусывать хлеб. Я сидела на корточках снаружи, чувствуя себя одновременно героиней плохого приключенческого романа и полной дурой. Вот она, великая миссия: под покровом ночи тайком пронести заключённому бутерброд. Революция в отдельно взятой тюрьме.

— Вы… вы новая госпожа, — пробормотал он с набитым ртом. — Тот, что заступилась. Зря. Теперь и вас накажут.

— Меня и так уже «наказывают» каждым прожитым здесь днём, — вздохнула я. — А вы… вы просто хотели помочь. Это не должно караться каменоломнями.

Он покачал головой.

— Закон есть закон. Я знал. Но сердце… не слушалось.

Мы сидели в тишине несколько минут, пока он ел. Внезапно я услышала шаги. Твёрдые, размеренные, неспешные. Охранник? Нет, он всё ещё храпел. Эти шаги были другими. Знакомыми.

Холодный ужас сковал меня. Я метнулась к тени, но было уже поздно. В конце коридора, освещённый пламенем факела, появился он.

Каэллан.

Он шёл один. В простом тёмном плаще, без стражников. Его лицо было нечитаемым в полумраке, но осанка выдавала власть так же явно, как и корона.

Он остановился в паре шагов от меня и посмотрел. Сначала на меня, сидящую на грязном полу у решётки.

Потом — на старика с яблоком в руке.

Потом — на свёрток с едой.

Тишина повисла густая, как смола. Даже Горн перестал жевать, замирая в ужасе.

— Интересно, — начал Каэллан, и его голос был на удивление спокойным, без привычного льда. — Я гадал, куда ты пропала после ужина. Думал, может, в библиотеку, к леди Алиссе… А ты, оказывается, открыла свой собственный благотворительный фонд в казематах.

Я медленно поднялась, отряхивая с платья несуществующую пыль (от гордости, в основном).

— Проверяла условия содержания заключённых, — заявила я с наглостью отчаяния. — Нашла нарушения. А именно: отсутствие ужина. Пришлось восполнить пробел.

Он смотрел на меня, и уголок его рта дёрнулся. Не в улыбку. Скорее, в выражение глубочайшего изумления, смешанного с раздражением.

— И каковы твои выводы, инспектор?

— Выводы неутешительные, — парировала я. — Еда скудная, атмосфера угнетающая, санузел, я полагаю, вообще за гранью воображения. Рекомендую провести санитарную ревизию. И пересмотреть меню. Хотя бы добавить сыр.

Каэллан перевёл взгляд на старика.

— Он тебе что, родственник? Или ты просто решила собрать коллекцию социальных изгоев?

— Он человек, — сказала я просто. — А у вас здесь, кажется, это редкий вид. Занесённый в Красную книгу и активно истребляемый.

Он сделал шаг ближе. Я не отступила, хотя всё внутри сжалось.

— Ты понимаешь, что сделала? — спросил он тихо. — Ты не только нарушила запрет на посещение тюрьмы. Ты публично, вчера, оспорила решение суда. А сегодня подкрепляешь свой протест действием. Для моей матери это не просто непослушание. Это вызов. Прямой.

— О, Боже, — притворно ужаснулась я. — Вызов. Ужас что. А то, что старика за яблоки на каторгу отправляют — это, видимо, нормальная рабочая практика.

— Это — закон! — его голос наконец приобрёл металлический оттенок, но не гнева, а чего-то вроде вымученного терпения.

— И ты не в своём крошечном мире, где можно платить штрафы и ходить на исправительные работы! Здесь закон держится на страхе. И ты своим жестом только подливаешь масла в огонь! Теперь мать захочет сделать наказание для него ещё жёстче. Чтобы показать, что даже твоё… благотворительное безумие ничего не меняет!

От его слов мне стало плохо. Он был прав. Снова прав. Я, со своим бутербродом, только всё усугубила.

— Значит, что? — выдохнула я, чувствуя, как на глаза наворачиваются предательские слёзы от бессилия.

— Сидеть сложа руки и смотреть? Это ваше решение? Прекрасно. Поздравляю с моральной стойкостью.

Он смотрел на меня ещё несколько секунд, его лицо было напряжённым. Потом он резко обернулся к старику.

— Доедай. Быстро. И забудь, что ты её видел.

Затем ко мне:

— А ты — за мной. Сейчас же.

Я бросила последний взгляд на Горна, который снова замер, не понимая, что происходит, и поплелась за Каэлланом. Он шёл быстро, его плащ развевался. Я еле поспевала.

Он вывел меня из казематов через другой, потайной ход, и мы очутились в пустынном внутреннем дворике под звёздами. Тут он остановился и повернулся ко мне.

— Ты абсолютно безнадёжна, — заявил он. Но в его тоне не было злобы. Было что-то вроде… усталого восхищения перед масштабом катастрофы. — У тебя инстинкт самоуничтожения развит лучше, чем у мотылька, летящего на самый яркий факел.

— Спасибо за комплимент, — огрызнулась я. — А у вас инстинкт бездействия развит лучше, чем у камня.

— Бездействия? — он фыркнул. — Я сейчас покрываю твоё ночное приключение. Если бы тебя поймала стража матери, а не я, ты бы уже делила камеру со своим подопечным. И не с бутербродами.

Он был прав. Снова. Чёрт.

— И что теперь? — спросила я, уже без сарказма.

— Теперь, — он вздохнул, проводя рукой по лицу, — я должен что-то придумать. Чтобы и закон был соблюдён, и старик не пострадал сильнее из-за твоего героизма, и мать не решила, что тебя пора… изолировать. Окончательно.

Он смотрел на звёзды, его профиль в лунном свете казался усталым и человечным. Совсем не таким, как днём.

— Почему? — не удержалась я. — Почему вы это делаете? Помогаете? Вчера перевязали руку, сегодня… покрываете. Вы же могли просто выдать меня. Или отругать. Или проигнорировать.

Он медленно повернул ко мне голову. Его глаза в темноте казались почти чёрными.

— Потому что ты — самая нелепая, раздражающая и… живая вещь, что появлялась здесь за последнюю сотню лет, — сказал он с какой-то горькой прямотой. — И потому что иногда даже драконам надоедает холод камней.