И в конце этого моря, на возвышении перед гигантским витражом с изображением дракона, стоял Он.

Каэллан

В парадных одеждах чёрного бархата, расшитого серебряной чешуёй. Плащ, подбитый чем-то, отдававшим мерцанием тлеющих углей. Волосы убраны безупречно, лицо — всё та же маска холодного, невозмутимого совершенства. Он смотрел на меня не как на невесту, а как на завершающий штрих в картине собственного величия. Ни тени ночной усталости или сомнений. Только власть.

Моё сердце, уже бившееся где-то в горле от тяжести наряда, упало в диадему и застыло там. Это был не тот человек. Тот, в библиотеке… его здесь не было.

Музыка зазвучала — низкие, гулкие ноты каких-то духовых инструментов, больше похожие на похоронный марш. Мне дали понять, что пора двигаться. Я сделала шаг. И тут платье решило, что у него свои планы на эту церемонию.

Передний край юбки, невероятно тяжёлый и неудобный, зацепился за неровность в каменном полу. Я споткнулась, рванулась вперёд, пытаясь удержать равновесие, и… чихнула. От пыли, от нервов, от всего.

Чих получился громким, душераздирающим и абсолютно человеческим. В торжественной тишине он прозвучал как пушечный выстрел.

Музыка захрипела и замолкла. По залу пронёсся сдавленный смешок, тут же заглушённый. Я замерла, покраснев под тонами грима так, что, наверное, стала гармонировать с платьем. Каэллан не моргнул, но уголок его рта дёрнулся — не в улыбку, а в едва уловимый спазм раздражения.

«Отличное начало, Лия, — прошептал мне внутренний голос. — Ты не сорвала церемонию криком. Ты начала её фарсом. Браво».

Служанки, побледнев, высвободили подол, и я, стараясь смотреть только вперёд, поплёлась дальше. Каждый мой шаг теперь сопровождался пристальным вниманием. Я чувствовала, как на мне горит не только платье, но и кожа под взглядами Верианы (сидевшей в первом ряду с лицом, высеченным из ледяной глыбы) и всего двора.

Я дошла до возвышения. Каэллан протянул руку. Его пальцы были холодными, как мрамор. Он не сжал мою руку, а просто положил её поверх своей, демонстрируя обладание. Я поднялась на ступеньку, и шлейф моих служанок грациозно уложили вокруг нас, словно я — ядро, а они — лепестки ядовитого цветка.

Старый учитель церемониала начал свою речь на древнем наречии. Звуки лились, похожие на рычание и шипение. Я не понимала ни слова, но по тону было ясно: что-то про вечность, пламя, род и честь.

Потом настала моя очередь. Учитель обратился ко мне, его глаза требовали повторения заученных строк.

Я открыла рот. И в этот миг нашёлся наконец мой внутренний юрист. Он проснулся, отряхнулся и сказал: «Стой. Это неподписанный договор. Протестуй»

Я посмотрела на Каэллана. Он смотрел вперёд, на собрание, но его периферийным зрением видел меня. Ждал.

Вместо древних слов, я произнесла тихо, но чётко, на своём языке:

— Я хочу задать вопрос.

В зале воцарилась такая тишина, что стало слышно, как где-то далеко скребёт мышь. Или точится нож. Учитель церемониала остолбенел. Каэллан медленно, очень медленно повернул ко мне голову. В его глазах не было ни усталости, ни сомнений. Только предостерегающая вспышка синего льда.

— Какие ещё вопросы? — его голос был тихим, но резал тишину, как лезвие.

— Вопрос о согласии, — не отводила я взгляда, чувствуя, как вся кровь отливает от лица. — Во всех… во всех законах, что я знаю, требуется согласие обеих сторон. Вы меня не спрашивали.

По залу пронёсся шёпот, похожий на шелест сухих листьев перед бурей. Вериана поднялась с места. Её лицо было белым от ярости.

— Маленькая глупая девочка, — её голос зазвенел, как разбивающийся хрусталь. — Ты здесь не для вопросов. Ты здесь для того, чтобы повиноваться.

Я перевела взгляд на неё, и вдруг вся моя накопившаяся злость, весь страх, вся нелепость ситуации вырвались наружу. Не криком. А сарказмом.

— Повиновение? Отлично. Тогда давайте я просто произнесу нужные слова. Но для протокола, — я снова посмотрела на Каэллана, — я заявляю, что делаю это под прямым физическим и психологическим принуждением. И что данный «союз» я считаю недействительным. Всё. Можете продолжать ваше представление.

Я закончила и снова посмотрела вперёд, на витраж, делая вид, что просто внесла ясность в юридические тонкости. Моё сердце колотилось так, что, казалось, вот-вот выскочит и упадёт к моим ногам в виде бриллианта.

Каэллан не двигался. Он смотрел на меня. И в его глазах… Боги. В них не было ярости. Было что-то другое. Холодное, расчётливое удивление. И, возможно, тень чего-то, что я не могла распознать. Как будто он видел перед собой не строптивую невесту, а интересную диковинку, которая внезапно заговорила на непонятном, но логичном языке.

Вериана сделала шаг вперёд, но Каэллан поднял руку. Всего лишь руку. И она замерла. Власть в Зале всё ещё принадлежала ему.

— Произнеси клятвы, — сказал он мне, и в его голосе не было ни угрозы, ни просьбы. Это был приказ. Но приказ, данный после того, как я высказалась. Как будто он принял мой «протест» к сведению и отложил его рассмотрение.

Учитель церемониала, бледный и дрожащий, снова начал бормотать слова. Я повторяла их за ним, механически, глядя куда-то поверх головы Каэллана. Слова о крови, пламени и вечности вылетали из моих губ пустыми, мёртвыми звуками.

Церемония продолжилась. Но что-то изменилось. Напряжение в Зале стало иным. Это была уже не просто скучная формальность. Это стало дуэлью. Тихой, странной дуэлью между троном и… тортом в бриллиантах, у которого вдруг обнаружились зубы.

КЛЯТВА КАЭЛЛАНА (оригинал, произнесённая с ледяным величием):

«Слушайте, камни седые, и пламя вечное, внемлите!

Я, Каэллан из Дома Огня, Кровь Дракона, Владыка Пиков,

Принимаю сию женщину как свою супругу, плоть от плоти моей.

Да будут наши жизни сплетены вовеки, как корни в скале.

Да станет её кровь — моей кровью, её дыхание — моим дыханием.

Клянусь Огнём, что пожирает, и Камнем, что вечен:

Что принадлежит мне — не отринет никто. Ни ныне, ни в грядущих веках.

Отрекаюсь от иных уз, кроме уз с нею. Да будет так».

Он говорил это гулко, его голос заполнял зал без усилия. Каждое слово — чеканный удар молота по железу. Это не любовная клятва, а акт присвоения, скреплённый стихиями.

Учитель церемониала начал шипеть на древнем языке: «Ан-ра’шал вэн Каэллан…» («Я, кровь и пламя, принимаю Каэллана…»)

Я начала повторять: «Я… принимаю Каэллана…»Временно. Под протестом. Как принимают невыгодный контракт, навязанный силой.

Учитель: «…эт фэрн дот аштар…» («…и да станет пеплом всё, что разлучит нас.»)

— …и да будет… всё, что разлучит нас…»...объявлено судом высшей инстанции как веское основание для немедленного расторжения данной авантюры.

Учитель: «Вэн эт орен вэллар дот феас…» («Клянусь пламенем своего сердца и острием своей воли…»)

— «Клянусь… пламенем… и остриём…»…своего сарказма, который рано или поздно пробьёт вашу драконью броню.

Учитель: «…тор эт анра вэн фал…» («…что не отрекусь, не предам, не отпущу.»)

Я делая микро-паузу продолжила: «…что не отрекусь…»...от права на адвоката и одно телефонное звонок. Не предам…..своих принципов. И не отпущу…..эту тему, пока не добьюсь справедливости.

Учитель, завершая: «Ит дар. Феан ра’шал.» («Это дано. Союз свершён.»)

Я, глядя в пространство: «Это дано. Союз…«…юридически сомнителен, морально неприемлем и подлежит пересмотру в ближайшее время. Аминь.

Когда всё закончилось и Каэллан, не глядя на меня, повернулся к двору, чтобы принять поздравления, я стояла, чувствуя странную, горькую победу. Я не смогла отказаться. Но я заявила о своём несогласии. Публично. И он, чёрт возьми, выслушал.

Но какая цена этой маленькой победы? И что теперь будет, когда мы останемся наедине? Вспомнит ли он ночной разговор в библиотеке? Или я увижу только ледяную маску?

Орхидея в моих волосах снова тихо зашипела, как бы напоминая: спектакль ещё не окончен. Главное действие — впереди. И мне нужно было решить, произносить ли сегодня ночью «Клятву Отречения»… или попробовать поговорить с призраком, который, возможно, всё же существовал.