— Нет, — отвечает она. — Я взяла на стажировку одного парня из Университета Южной Калифорнии. Он делает заметки. Я готовлю следующее поколение.

— Да поможет нам всем Бог.

— Угу. Что ты хочешь узнать?

— Между "Красным вагоном" и тем, что произошло вчера вечером в клубе, прослеживается связь с 1920-ми. Тогда Черное Пламя были на пике популярности. Здесь должно быть что-то еще.

— Ладно. К твоему приходу у меня будет копия конспекта. Можешь помочь мне с оценками.

— Еще один эвфемизм?

— Нет, но может быть и так. Скоро увидимся?

— Если не будет пробок.

Пробки не такие уж и редкие, как я надеялся. У меня много времени на раздумья, а это не всегда хорошо. Такое ощущение, что вот-вот случится что-то плохое. Много плохого. "Красный вагон", это как предвестник беды. По крайней мере, клуб был самодостаточным. А что будет, когда он станет чем-то большим?

Я включаю радио и настраиваюсь на новостную радиостанцию. Там рассказывают о "Красной вагоне", но преподносят это как несчастный случай на съемочной площадке, в результате которого пострадали люди, но никто не погиб. Не знаю, как они это оправдывают, но, похоже, люди до сих пор верят, что Лос-Анджелес сгорел дотла, а в "Токсичной зоне" просто "всякое бывает".

Как будто в подтверждение моих слов, когда я проезжаю перекресток на пересечении Голливудского бульвара и Фэрфакс-стрит, я слышу гудки машин, крики, взрывы. Посреди дороги появляется стая машин, и в меня врезается кабриолет "Бьюик" 1920-х годов.

Я угнал "Мерседес" последней модели, бронированный, как танк, с подушками безопасности в таких местах, где их, казалось бы, быть не должно.

И это хорошо, потому что, когда "Бьюик" врезается в "Мерседес", тот вылетает на соседнюю полосу. В меня врезаются другие машины, и я скачу по этой новой волне движения, как гребаный пинбол. Я слышу, как спускает колесо, а потом раздается скрежет металла. Я останавливаюсь, врезавшись в фонарный столб и сломав его у основания.

В голове у меня взрывается от десятков смертей, произошедших одновременно, как будто только что взорвалась бомба. Я теряю сознание, и, надеюсь, это продлится всего секунду, а не полчаса. Иногда такие вещи сложно предугадать. Когда я прихожу в себя, мне требуется некоторое время, чтобы прийти в себя. В ушах звенит, но, кажется, у меня нет ни переломов, ни порезов. Уже хорошо.

Я отстегиваю ремень безопасности и сдуваю подушки безопасности, хватаю сумку и пинаю дверь со стороны водителя. Она не открывается, поэтому я толкаю ее заклинанием с такой силой, что она слетает с петель.

Я выхожу из машины, опираюсь на нее и оглядываюсь по сторонам. Картина не из приятных. Около тридцати машин появились буквально из ниоткуда. В 1920-е годы дорога была уже, поэтому половина машин двигалась мне навстречу, а остальные — за мной.

Максимальная скорость тогда составляла около 25 миль в час. С учетом того, как быстро движутся современные машины, можно сказать, что все они были на одном уровне.

Машины в огне, люди кричат, некоторые ранены, но слишком оглушены, чтобы что-то делать, кроме как стоять и моргать. И это только обычные столкновения. А еще есть машины, которые внезапно оказались в одном физическом пространстве и каким-то образом слились.

Я вижу два из них, "Приус" и что-то похожее на черную "Модель Т", слитые воедино таким образом, что я не могу сказать, где заканчивается один и начинается другой. Одного взгляда в окно достаточно, чтобы понять, что выживших нет. Там два человека, но место только для одного.

Я испытываю то же самое чувство смерти в медленном гудении, что и в клубе, которое перемежается множеством быстрых смертей вокруг меня, когда люди умирают от полученных травм.

Я ковыляю к "Бьюику", который врезался в меня. Сверху вниз, две женщины и двое мужчин, довольно молодые, все одеты так, словно они из той же эпохи, что и машина. Все четверо, конечно, мертвы. В результате столкновения водитель погиб. Он ударился о рулевую колонку. Остальные трое, похоже, не получили вообще никаких повреждений, но они все равно мертвы.

Двое на заднем сиденье вскакивают, их спины выпрямляются. Глаза смотрят в никуда.

— Она приближается, — говорят они. Черт возьми.

Взрослые выпрямляются на своих сиденьях, водитель с влажным хлюпаньем отрывается от рулевой колонки. Полярная звезда. Древо жизни. Семь труб. Полярная звезда. Древо жизни. Семь труб. Он поет, и пение становится громче, когда остальные трупы присоединяются к веселью.

На этот раз я ничего не сделал. Что, черт возьми, вызвало это? Неужели это все равно должно было случиться, и я просто нажала на кнопку, вернувшись пораньше в клуб?

Это чувство становится невыносимым. Перед глазами все расплывается, а голова, кажется, вот-вот лопнет. Мне нужно убираться отсюда. Я не знаю, что произойдет, если я останусь с этим ощущением слишком долго, но я действительно не хочу этого выяснять.

Затем эти ублюдки начинают вылезать из своих машин. Сначала это не имеет большого значения. Люди, которые бегут на помощь, выводят их из-под завала, думая, что они просто оглушены, а не мертвы. Возможно, они не понимают, что означают все эти скандирования, но могут списать это на шок.

Пока один из них не поворачивается к парню, помогающему ему перейти улицу, и не разрывает ему горло зубами. Остальные трупы присоединяются к действию. Я вижу, как падают еще три человека. И все это время пение продолжается.

Кто-то хватает меня за плечо и с силой тянет назад. Это один из ходячих мертвецов. У него отсутствует вся нижняя челюсть, но, похоже, от этого ему не меньше хочется откусить мне лицо. Я вгоняю его в машину на бок с нажимом заклинание, затем потянуть машину на него сверху вниз.

Семь труб, Май Май Май, Северная звезда, Древо Жизни, и так далее. Я достаю свой телефон и быстро отправить текст на Габриэла.

Извиняюсь

Для чего?

Zmbs Hwd Ffx

Она довольно быстро поймет, что я имел в виду зомби в Голливуде и Фэрфаксе и что я, вероятно, мертв, как и в клубе. Но ситуация становится все хуже, и я не могу этого допустить. Некромант оказался в эпицентре зомби-апокалипсиса, и это случилось не по его вине? Мне нужно поддерживать профессиональную репутацию.

Я протягиваю руку, ощущаю энергию, окружающую их всех, как сеть, и втягиваю ее внутрь. Я едва замечаю, как трупы падают на землю, когда я замерзаю, горю и превращаюсь в ничто одновременно. Я чувствую, что меня разрывают на части, как крошечную луну между двумя сердитыми звездами.

Мое зрение сужается, боль достигает такой степени, что я не могу с ней справиться, и все погружается во тьму.

Только это не я теряю сознание. Это чернота пустоты. Я в пустоте. Я ничего не чувствую. Боль ушла. Интересно, как Древо Жизни устроило нам настил, на котором мы могли стоять, когда я был здесь в последний раз.

Интересно, работает ли это так же, как в Миктлане. Там я бы сказал миру, что пол есть, и он будет. Я создавал целые пейзажи таким образом. Кажется, это было целую вечность назад.

Какого черта. Давайте попробуем. Я решаю, что здесь есть пол. Внезапно пол появляется. Как насчет мебели? Может быть, стены. Вуаля, стулья, стол и четыре белые стены.

— О, очень хорошо, — говорит Древо жизни, сидя на столе, скрестив ноги, а по нему ползают семь ее щенков. Она оглядывает комнату. — У меня ушла целая вечность только на то, чтобы застелить пол.

— У меня была практика, — говорю я. — Приятно видеть тебя снова.

— О, мы уже встречались? Нет. Ты, должно быть, познакомился со мной позже. — Один из ее щенков тявкнул, и она поднесла его к уху. — О, это он? В этом есть смысл. Я удивлена, что он не приехал сюда раньше. — Пауза. — Верно. Что ж, тогда я удивлена, что не приехал раньше. И да, я знаю, что ничего не могу с этим поделать. —Древо Жизни отрывает взгляд от своего щенка и говорит: — Привет, Эрик. Приятно познакомиться. Чем я могу тебе помочь?