Другой труп садится и начинает говорить синхронно с первым.

— Она идет, — говорят они. — Северная звезда. Древо жизни. Уилла. Уилланортстарвилла-Виллавилла. — Слова сливаются воедино, пока не остается ничего, кроме странного гудящего звука, исходящего от них двоих.

Я приказываю ему отойти на хрен, но вместо этого в дело вступают еще двое, затем еще пятеро, еще десять. Вскоре они все начинают бормотать одно и то же снова и снова, как монахи в монастыре, которые просто не могут перестать петь. И ни один из них, черт возьми, меня не слушает.

Потом они понимают, как встать.

— О, черт возьми, — говорит Летиция. Она выхватывает табельное оружие и стреляет одному из них в голову. Он падает, и в тот же момент жгучая боль пронзает мои глаза, как раскаленная кочерга. Еще один выстрел, и я лежу на полу, боль ослепляет меня.

— Эрик?

Габриэла.

— Прекратите... — говорю я. Снова выстрелы. В дело вступают копы, у которых руки чешутся пострелять. Еще больше боли. Я даже говорить не могу.

— Прекратите стрелять, черт возьми! — кричит Габриэла. Выстрелы стихают, и я, превозмогая боль, фокусируюсь на происходящем и вижу, что около дюжины тел расстреляны. Остальные по-прежнему не подчиняются моим приказам, как будильник, который не заткнешь, сколько бы по нему ни стучали.

И тут мне в голову приходит идея. Если кнопка выключения не останавливает часы, нужно выдернуть их из розетки. Я нащупываю источник энергии, нахожу все детали и края. Тянуть.

Я и раньше поглощал души, призрачную энергию. Это никогда не было весело. На самом деле это чертовски мучительно. Некоторые некроманты получают от этого удовольствие. Для меня это все равно что полоскать горло бритвенными лезвиями. Но это ничто по сравнению с тем, что происходит сейчас. Я чувствую, как энергия налетает на меня, словно товарный поезд. Мой разум и тело словно одновременно давят на меня и поджигают. Меня словно разрывают на части и снова собирают воедино, снова и снова.

Кажется, это длится вечно. Я не могу ясно мыслить. Слова и фразы проносятся в голове так быстро, что сливаются в оглушительный шум на фоне агонии. А потом в голове словно что-то щелкает, как будто ломается что-то важное, и все меняется.

Я стою на четвереньках в грязи, пытаясь сдержать рвоту. Я чувствую запах полевых цветов, манзаниты. Я поднимаю глаза и вижу глинобитный дом. Сейчас день.

Из трубы валит дым. Перед входом стоит фургон, запряженный парой лошадей. Я поднимаюсь на ноги.

Вой в моих ушах начинает стихать, а затем звук снова усиливается. Только теперь это не бессмыслица, от которой у меня лопаются барабанные перепонки, это плач. Дети, взрослый. Через несколько секунд он переходит в крик.

И тут я ощущаю волшебство. Его много.

Все говорят на повышенных тонах, все говорят одновременно. Я не могу разобрать, что они на самом деле говорят.

Пошатываясь, я добираюсь до двери, но прежде чем успеваю ее открыть, она бесшумно распахивается сама по себе. Внутри небольшая комната с камином, парой стульев и столом. Вся мебель украшена витиеватой резьбой, и ни один предмет не был произведен массово. Мне действительно не нравится, к чему все это клонится.

Крики раздаются на испанском. Кто-то называет кого-то убийцей.

Затем женский голос говорит по-английски.

— О, может, вы уже заткнете ей рот?

— Она нам нужна, — произносит другой голос. Похожий, но старше. Я могу различить звуки плеска.

— Я не имею в виду убивать ее, — говорит первый голос. — Просто заткни ей рот.

— Я перейду к делу. Ты начал крещение, ты, блядь, и заканчивай. Блядь, неужели я тебя ничему не научил? Так что придержи коней, этот сопляк умрет через минуту.

Плач внезапно прекращается.

Я не знаю, что, черт возьми, происходит, но это дерьмо сейчас закончится. Я бегу на голоса, но как только добегаю до двери, меня снова охватывает чувство, что меня разрывают на части. У меня подкашиваются ноги, и я падаю на землю.

Только земли нет. Нет ни верха, ни низа. Все вокруг пустота. Ничего нет. До тех пор.

— О, привет.

Я... поворачиваюсь? Сдвигаюсь? Внезапно появляется пол, пространство, свет, гравитация. Я в мавзолее, построенном не из камня, а из дерева, плохо сколоченном, скрипучем, с ледяными стенами, по которым стекает вода. На земляном полу лежат два металлических ящика. Нет. Это шкатулки.

Девочка лет пятнадцати, шестнадцати, босоногая, в длинной белой ночной рубашке, с цветами, вплетенными в густые волосы, сидит на более длинной из двух шкатулок. Она держит щенка. У ее ног играют еще шестеро, натыкаясь друг на друга и покусывая друг друга за задницы.

— Вас здесь быть не должно, — говорит она. — По крайней мере, пока.

— Где это, черт возьми, находится?

Она смеется.

— Мама никогда не позволяла мне ругаться. А тетя Мэй была очень строга на этот счет. Но у тебя ведь нет такой проблемы, не так ли?

— Кто ты?

— Я, Древо Жизни, — говорит она. — А ты, Эрик Картер.

— Ты знаешь, кто я? — Кто называет своего ребенка Древом Жизни? Потом я вспоминаю, что живу в Лос-Анджелесе, и, честно говоря, это почти нормально. Но почему эта фраза звучит у меня в голове, как церковный колокол?

— Конечно, глупенький. Я... — Щенок у нее на руках тихо тявкает, и она подносит его к уху. — Ах да, точно. — Пауза. — Мне жаль. Мы еще не знакомы. — Щенок снова тявкает, и она снова прижимает его к уху. — Да, я знаю, что он тебе нравится. И да, убить его было бы милосерднее. Но ты же знаешь, что мы не можем этого сделать. — Наступает пауза, пока она слушает своего щенка. Я ни черта не слышу.

— Конечно, будут последствия, — говорит она щенку. — Что бы он ни сделал, последствия будут.

— Ты, э-э, часто разговариваешь со своей собакой? — Спрашиваю я, стараясь не обращать внимания на то, что она говорит о том, что мне лучше умереть. Не то чтобы я с этим не соглашался. — Я имею в виду, когда они огрызаются?

Словно в ответ, все семеро щенков начинают лаять на меня, издавая очаровательные, но в то же время чертовски жуткие пронзительные звуки.

— Тише, — говорит девочка, и все собаки замолкают. "мне жаль. Они все очень упрямы.

— Я это вижу, — говорю я.

— Тебе пора уходить, — говорит Древо Жизни. — Но не волнуйся. Мы скоро увидимся. Или очень скоро. Это может сильно сбить с толку.

— Подожди, что?

— Прощай, Эрик.

Боль снова пронзает меня, и я надеюсь, что, может быть, все уже позади, а если нет, то да, было бы милосерднее убить меня.

Я за рулем красного "Кадиллака Эльдорадо", который не видел много лет, еду по дороге, выложенной из перемолотых костей, колеса поднимают белую пыль. За окном я вижу обширную пустыню, усеянную сломанными бедрами и раздробленными черепами. Грубые изображения растений, сделанные из высушенной кожи, развеваются на ветру.

Это Миктлан. Или, по крайней мере, таким был Миктлан до того, как я занял первое место и начал приводить его в порядок. Без Миктлантекутли в течение пятисот лет пейзаж превратился из зеленого и оживленного в этот кошмар, состоящий из кожи и костей. Я отсутствовал всего несколько месяцев. Как все могло так быстро испортиться?

— Привет, Эрик. — Я поворачиваюсь и вижу молодую азиатку на пассажирском сиденье. На мгновение ее кожа становится прозрачной, и я вижу ее кости.

— Табита?

— Даже когда ты был здесь, ты не называл меня так. Все действительно изменилось.

Миктекасиуатль. Ацтекская богиня смерти. Слияние Санта Муэрте и Табиты Чунг, женщины, принесенной в жертву богине, потому что я не мог двигаться достаточно быстро, чтобы спасти ее.

Моя бывшая жена.

Я останавливаю машину, из-за нее вылетает пыль. Я распахиваю дверцу и выхожу. Небо цвета синяка, фиолетово-зелёное. Какого хрена я здесь делаю?

— Я что, снова умер? Скажи, что я снова не умер. Если я умер, то не должно быть так больно, черт возьми.

— Формально да, — говорит она, выходя из машины. — Ты умер. Но это ненадолго. По крайней мере, не в этот раз. — Ее кожа срастается с костями, она становится выше, а ее синяя фланелевая рубашка и джинсы превращаются в красное свадебное платье. — Так что, насколько я могу судить, нет, ты не умер.