— Черт.

— Я чувствовал примерно то же самое, — говорю я. — Но ты отлично выглядишь. Тебе идет маленькое черное платье. Что, черт возьми, случилось?

— Спасибо. Нам понадобится больше поводов, чтобы я его надела, — говорит она. — Вспышка магии, и все изменилось.

 — Как изменилось? — спрашиваю я, проходя через затемненную штору в клуб. — О.

В последний раз, когда я здесь была, все стены были выкрашены в черный цвет. В центре главного зала была сцена, а в другом зале — танцпол. По всему помещению были расставлены три барных стойки, а металлическая лестница в дальнем конце вела в кабинет с панорамными окнами, выходящими на все помещение.

Планировка осталась прежней, но теперь половина ее выкрашена в грязно-белый цвет, и есть белые кабинки с красными кожаными сиденьями вперемешку с теми, что выкрашены в черный цвет и обиты кожзаменителем.

На сцене в первом зале причудливая смесь музыкальных инструментов: тромбоны, трубы, бас-гитара и...

— Это что, бондажное снаряжение?

— Да, — произносит хриплый голос, которого я никак не ожидал услышать. Джо Санди, друг Габриэлы, немертвый, с одним из опалов в груди, который поддерживает в нем жизнь и позволяет двигаться, спускается по лестнице из офиса. — По вторникам у нас БДСМ-клуб.

— И ты все время держишь огромный деревянный крест на виду?

— Она привинчена к полу, — говорит он. — И готам по четвергам это нравится.

— Подождите минутку. Мы?

— Это место принадлежит мне, — говорит он. — Вроде как досталось мне по наследству.

Я не очень люблю воскресенье. Помимо того, что он мертв и я не понимаю, как он все еще передвигается, просто находиться с ним в одной комнате нервирует. И в моих устах это о чем-то говорит.

Он дышит, только когда говорит, и я не думаю, что когда-либо видел, чтобы он моргал. Если он управляет этим заведением, ему приходится проводить много времени наверху, в своем кабинете, чтобы не пугать натуралов.

— Он работал на парня, который оставил это место ему, когда умер, — говорит Габриэла.

— Его съели, — говорит Санди. — Вообще-то, я был вторым кандидатом. Другого парня тоже съели.

— Много людей съели рядом с тобой? — говорю я.

Он постукивает себя по груди, где за грудиной находится опал, поддерживающий его в вертикальном положении.

— Больше нет.

— Все инструменты новые?

— Не знаю, как насчет новых, но я не была здесь раньше, — говорит Габриэла. Я беру трубу. Я понимаю, что она имеет в виду. Она отполирована, но очевидно, что ею часто пользовались.

— Давай, — говорит Габриэла. — Эта часть странная, но остальное еще более странное. — Я следую за ней в другую комнату.

Из всех людей, находящихся там, живы только Кайл и Аманда. Независимо от того, приехал ли Кайл из офиса коронера по просьбе Габриэлы или из полиции Лос-Анджелеса, я рад его видеть. Он осматривает трупы, а Аманда, кажется, задает ему вопросы, хотя я не слышу ни одного из них.

На танцполе лежат десятки тел. Все они одеты в смокинги и коктейльные платья, как официанты и кухонный персонал. Ощущение смерти усиливается. У меня перед глазами все расплывается. Затем я понимаю, что происходит. Вроде

— Они не мертвы, — говорю я.

— Что? — говорит Летиция. — Да, они выглядят чертовски мертвыми.

— Нет, они все еще умирают”. Мне кажется, что момент их смерти растянулся, потому что так оно и было.

Но напряженность не имеет смысла. Если бы это было просто замедлено, разве я не чувствовал бы этого меньше? Но ощущение такое же сильное, как если бы все произошло внезапно, за исключением того, что это продолжается и продолжается.

Я присаживаюсь на корточки рядом с одним из людей в смокингах, чтобы получше его разглядеть.

— Его одежда устарела, — говорю я.

— Прошлогодняя мода? — Говорит Летиция.

— Конечно, если под прошлым годом ты имеешь в виду 1920-е. У этого парня бумажный воротничок. Вся его одежда выглядит винтажной, за исключением того, что она новая.

— Ты специалист по мужской моде 1920-х годов?

— Раньше я покупал много одежды на распродажах недвижимости, — говорю я. — Да, я знаю, это звучит странно. Отвали.

Было время, когда мне было легче сблизиться с мертвецами, когда я окружал себя вещами, принадлежащими мертвецам. Почти вся мужская одежда, которую можно найти на распродажах недвижимости, это старые костюмы. Мне больше не нужна одежда покойника, но у меня вошло в привычку носить костюмы.

— Я не критикую чужой стиль, — говорит Летиция. — В конце концов, я прожила девяностые.

— У тебя есть удостоверения личности на кого-нибудь из этих людей?

— На некоторых, — спрашивает она. — На остальных, похоже, ничего нет.

— В раздевалке?

— Мы ничего не нашли, — говорит Летиция.

— Потому что она была замурована, — говорит Санди. — За барной стойкой есть потайная дверь, через которую можно попасть внутрь. Мой бывший босс Саймон хранил там всякое барахло, которое не хотел показывать людям.

— А сейчас? — спрашивает Летиция, прищурившись. Может, она и маг, но при этом еще и полицейский.

— Много лет назад мы все оттуда вынесли, — говорит Санди. — Там мы храним закуски для бара. Если хотите коробку с солеными крендельками, пожалуйста. Защелка за старой бутылкой "Егермейстера" вон там, на барной стойке.

— Спорим, там вы найдете еще какие-нибудь улики, — говорю я. — И, возможно, мертвую девушку из гардероба.

— Боже правый, — говорит Летиция. — Жанна, займись этим, пожалуйста.

— Да, мэм. — Новенькая подходит к барной стойке и начинает рыться за бутылками.

— У тебя что, своих дел мало?

— Она ученица, — говорит Габриэла. — Для этого и нужны ученики.

— Она не... Да пошли вы оба, — говорит Летиция.

— Я не вижу на них никаких ран. Они просто появились и рухнули на пол?

— В общем, да, — говорит Габриэла.

Мне действительно сложно понять, какая энергия исходит от этих людей. Я боюсь, что она на меня обрушится, как в тот раз, когда я вошла в дверь, если я буду смотреть слишком пристально. Но если я хочу лучше понять, что здесь, черт возьми, произошло, я не могу придумать другого способа.

— Ладно, думаю, будет неприятно, — говорю я. — Если я начну кричать и пытаться выцарапать себе глаза, бейте меня по голове, пока я не выручусь.

— Зачем ждать? — спрашивает Летиция.

— Забавно.

Я закрываю глаза и сосредотачиваюсь на телах. Я чувствую инерцию, движение по инерции. Как будто машина катится вниз по крутому склону и набирает скорость. Или как будто растягивают резиновую ленту до предела.

Что бы с ними ни происходило, дело не только в том, что их смерть затягивается, они как будто одновременно и живы, и мертвы. Я мысленно тянусь к телу, лежащему передо мной, пока не чувствую его энергию. Я пытаюсь ухватиться за нее. Посмотрим, что будет.

И, черт возьми, что-то происходит.

Тело резко садится, его молочно-белые глаза распахиваются. Он раскидывает руки в стороны и начинает махать ими, как ветряная мельница, и бешено дрыгать ногами. Он пытается встать, но не может подтянуть ноги к себе.

— Полярная звезда, — говорит он. — Уилла. Древо жизни. Полярная звезда.

Его голос звучит как шепот сквозь толщу воды, как хрип в легких, в которые не поступает достаточно воздуха.

— Ладно, что ты, черт возьми, натворила? — спрашивает Кайл. Они с Амандой подбегают к нам, оставив тела в покое.

— Ничего особенного, — отвечаю я. Хотя, кажется, меня сейчас стошнит. Мне показалось, что я заглядываю под капот. Не думал, что жму на газ. — Эй, Спарки, — говорю я телу, вкладывая в свои слова немного волшебства. — Почему бы тебе не притормозить немного.

Есть разница между трупом и мясом. Я могу оживить тело, но, например, ничего не могу сделать со стейком. Иногда трудно определить, где находится граница. Сколько времени, сколько энергии осталось, насколько сильно я применяю свою магию.

Были трупы трехнедельной давности, забальзамированные и лежащие в гробах, которые я смог оживить, и несколько свежих трупов, с которыми я ничего не мог поделать. Но я никогда не видел, чтобы кто-то просто сел и начал говорить.