Позорная колесница, в которой он проедет по городу стоя, слишком оскорбительна? Да я сам в отсутствие короля вынужден точно так же объезжать все углы раз в неделю, не считая особых случаев, и приветствовать всех жителей стоя, и ничего, я не жалуюсь! Ах, чуть не забыл…

Остановка на каждом углу будет сопровождаться чтением приговора и наказанием… Так ведь символическим!.. Я выбрал минимальное количество: два удара. И, разумеется, речь не идет о том, чтобы объезжать все трущобы. Только главные улицы и ворота! Это всего-то полсотни плетей… за мою жизнь, между прочим! А для изменников… хорошо, пусть… для покушавшихся на короля или его законных наследников, исключений нет, будь они даже королевской крови! И меня после этого обвиняют в жестокости?!

Вы боитесь, как бы я не перешел предел унижения? Похвально, что вы заботитесь обо мне, Лем, но я прекрасно понимаю, что можно себе позволить. Мы же не будем укладывать его лицом в землю! А выдержать наказание, стоя прямо, в этом нет ничего унизительного…

— Унизительно для дворянина не иметь возможности ответить на оскорбление! Тем более, на удар, тем более, нанесенный публично… — в последний раз попытался урезонить молодого принца советник, но Дику надоел этот базарный торг. Он вмешался, заодно отвлекая внимание Велеслава от старика:

— Довольно! Не считаю удар для себя унижением. Слова ранят больнее и обстоятельства важнее, чем действия. Ничто уже не изменит того, что вы нарушили слово и законы гостеприимства при свидетелях, ваше высочество. И что я победил вас в открытом поединке. Это ваше королевское достоинство унижено, и вы вправе отомстить мне за свое падение. Но изменить этого вы не сможете.

— Увести! — сердито махнул рукой принц. — Соберите народ на площади!

Дик вышел из тронного зала в сопровождении стражников. Лица у них суровые, но то в первую очередь недовольство принцем и тем, что приходится выполнять приказы взбалмошного юнца. Их мысли Дику понятны. Так же как мысли и чувства остальных, и особенно, принца. Велеслав радовался своему хитроумию, тому, что завлек гостя в ловушку и устроит ему хорошую месть за сорванное развлечение на охоте. Но проигрыш в поединке отнюдь не входил в планы принца. Теперь он действительно зол и не чувствует своей полной власти над обманутым гостем, которой надеялся от души насладиться. Дик не доставит обманщику подобное удовольствие.

Он старательно думал о том, как сейчас злится принц, чтобы не обращать внимания на собственные чувства. Он не мог понять, страшно ему или нет? Но в груди было холодно. Даже не противно, просто холодно. Он не злился на принца и не презирал его, пока чувствуя жалость к побежденному, зная, что выиграл только что третий бой, вслед за охотой и поединком. Но сейчас снова надо выходить на поле. И теперь без оружия.

Сначала Дик чувствовал лишь удивление бессмысленностью изгнания. Ведь принц прав: как, лишив человека того, чего тот не имел, можно надеяться причинить ему душевную боль? Другой боли Дик не боялся. Всё равно это не может быть хуже зубов дракона, которые он снова почувствовал на своей спине и груди, только услышав о палаче. Что до остального…

Какой смысл думать об этом заранее, если до столкновения с толпой уже осталась пара минут. Он прекрасно знает, как это, когда все смотрят на тебя и чего-то ждут, но привык быть при этом хозяином положения. Удастся ли ему сохранить лицо и сейчас? Неизвестно. Горожане не видели их поединка с принцем. Они поверят тому, что им скажут.

И ещё он чувствовал глупейшее детское любопытство. Ведь до сих пор палач был для него таким же абстрактным созданием, как фея. До того как начать свои странствия, Дик лишь примерно знал, как они выглядят и чем занимаются. Но фей он уже не раз видел близко, а палача пока нет.

С башни королевского замка трубил сигнальный рог, толпа волновалась. На низкий широкий балкон, вышел принц в окружении своей свиты. Стражники вынесли легкое золоченое кресло и встали по бокам. Принц с удобством расположился в первом ряду и подал знак начинать представление.

Из ворот замка высыпал целый отряд стражников. Они расчистили дорогу в толпе, и Дик подумал, чм окружении своей свиты. г.занимаются, но фей он уже не раз видел близко, а палача пока нет е. ять приказто принц не шутил: эта церемония не многим отличается от встречи народом королевской особы. Вот уж кем Дик никогда не хотел бы стать! А если это представление, то уж слишком напоминает выступление артиста с большой деревянной или тряпичной куклой. Роль игрушки в чужих руках Дику тоже не нравилась. Это и правда унизительно. Он понимал, что на него смотрят с большим интересом, и не знал, что делать. Поскольку стражники отпустили его, выведя на деревянную "сцену" перед балконом, Дик сунул руки в карманы и стал рассматривать человека, стоящего рядом.

Палач оказался пожилой, невысокий — пониже стражников, но широкогрудый, как пятисотлетний дуб. В черной гладкой шерстяной безрукавке с квадратным вырезом и в широких штанах, сужающихся внизу. Дик смотрел на его руки, пытаясь найти в них какие-нибудь отличительные черты, свойственные людям именно этой профессии. Руки, как руки. Мускулистые, как у кузнеца или лесоруба. Скрещенные на груди. Дик видел близко четыре пальца на предплечье. На указательном пальце ноготь почернел, словно по нему стукнули молотком, промахнувшись мимо цели.

Похоже, палач левша. Иначе, как бы он треснул себя по правой руке? Но другие ногти слишком чистые, и кожа на подушечках пальцев совсем не загрубела. У кузнеца, землекопа или пахаря таких, точно не бывает. И лицо, как лицо. Ничего кровожадного. У любого почтенного лавочника могло быть такое лицо, если убрать хитрость торговца. Никакой злобы или ехидства, не в пример молодому принцу, сидящему на балконе. По обе стороны от королевского сына, так же как от Дика, застыла стража. У тех лица хмурые, а у палача — спокойное. Он внимательно слушает приговор.

Дик спохватился, только когда услышал слова "угрожал жизни его королевского высочества, светлейшего принца Велеслава". До тех пор он и не слышал, что говорит глашатай, стоящий на другом краю возвышения, напротив палача. Услышав вздох толпы, Дик слегка улыбнулся.

Ничего ему делать не придется, он уже выиграл. Ох, как ошибся принц, выдумав обвинение, но назвав подлинное преступление вместо вымышленного! Теперь все эти люди смотрят на Дика с сочувствием. Вряд ли они могут так уж сильно любить вредного принца. Наверняка, сожалеют о долгом отсутствии короля и сами неоднократно мечтали бы придушить его высочество, но не могут. А уж смельчака, который на это решился, они готовы нести на руках, да нельзя. Но сочувствовать молча, тайно, никто им не запретит. Это Дик видел сейчас в глазах толпы. Не на всех, но на многих лицах, что хорошо видны осужденному, стало вырисоваться точно то же выражение, что у стражников. А женщины смотрели с явной жалостью. Естественно! Для них он "ещё ребенок", о чем другом они могут думать! Но что думал палач, Дик не знал.

Когда глашатай закончил чтение и свернул пергамент с королевской печатью, палач обернулся и впервые посмотрел на преступника. И Дик понял, что палач не видит его. Этот слепой взгляд хорошо знаком Дику. Его передернуло от холода.

Во время осады, он видел, как падают на стенах защитники его замка со стрелой в груди или убитые метко пущенным камнем. Глаза мертвых оставались открытыми, но они ничего не видели перед собой и никого больше не узнавали. Живые не могли выдержать этот взгляд. Поэтому и закрывали им веки.

Палач смотрел точно так же. Дику стало страшно. Он решил непременно разбудить этого человека, который мог пройти сквозь него и по нему, ничего не заметив.

— С какой суммы плетей уже полагается последнее желание? — спросил Дик.

Палач нахмурил брови и впервые увидел его перед собой. Разумеется, удивился, что преступник так молод.

— Когда считается, что уже присутствует смертельный риск. Для несовершеннолетних — после двадцати пяти, для остальных — после полусотни.