— Не повезло, — цокнул языком Дик. — Ровно пятьдесят не считается?

Палач кивнул одними глазами и велел снять куртку, широкий пояс, защищавший не хуже панциря, и сапоги: изгнанникам полагается покидать город босиком. Дик небрежно передавал всё стражникам, один из которых уже держал его меч. И снова думал, что одежда принцев точно так же проходит через руки нескольких слуг.

— Не надо, — остановил его палач, когда Дик резко взялся за край рубашки. — Тебя должны видеть издали.

— Снова не повезло. Хоть бы целой осталась!

Палач сочувственно ухмыльнулся и протянул руку, но Дик отстранился.

— Куда идти?

Ему указали на повозку с поручнями по бокам. Даже высокий мужчина мог держаться за них, не склоняясь. Ее дно той же высоты, что площадка, на которой стоял осуждённый. Сзади у повозки спускалась лесенка, но Дик и не подумал спускаться и подниматься. Легко перепрыгнул на новое возвышение и оттуда насмешливо помахал пальцами королевскому балкону. Принц не мог не заметить, ни этот жест, ни того, как сверкнули зубы Дика в широкой улыбке, и его перекосило от злости. Стражники, окружавшие "позорную колесницу" заволновались, ощетинились пиками. Палач, не торопясь, спустился с помоста и, вздыхая от зависти к такому резвому преступнику, поднялся к Дику, собираясь привязать его руки к поручням колесницы.

— Незачем. Обещаю, что не сбегу.

— И так не сбежишь, — буркнул палач. — Такая охрана! Ладно, держись сам, если хочешь. Только крепко держись. И ноги не ставь вместе, свалишься. До края площади стой, потом, пока едем до места, можешь садиться, отдыхать, если хочешь. Это разрешается. Если не хочешь, чтобы тебя лишний раз дергали за волосы, когда читают приговор, смотри в толпу сам. Люди должны видеть и запомнить твое лицо. Трогай!..

Палач и герольд уселись на заднем краю колесницы, спинами к преступнику. Подручные палача повели тощую белую клячу сквозь толпу к краю площади. Стражники шли по бокам и позади колесницы. Тот, что замыкал шествие, нес вещи преступника. Дик смотрел вперед и видел отдельно — волнующееся, как густая трава под ветром, разноцветное поле и неподвижно висящие в нем бледные лица людей, независимые от собственных толкающихся и спешащих тел.

Край дворцовой площади совсем близко. Колесница остановилась, глашатай живо соскочил на землю и бодрым голосом, представляя, сколько раз ему ещё повторять эти слова, зачитал приговор об изгнании преступника за пределы их славного города. Вход в город отныне запрещался Дику под страхом смертной казни. Вот уж смешно полагать, что он захочет сюда вернуться!

Первый удар он ощутил так, словно его плечо всего лишь цапнула лапой большая кошка и съехала наискосок по спине. Второй — так, словно его облили раскаленным железом от макушки до пяток, и ожог отдался в каждом ногте. Захотелось разжать руки, но Дик помнил, что этого делать нельзя. Остальные — не отличались между собой.

Труднее дожидаться их. Бесконечно подниматься вверх по улицам и снова спускаться к площади, ещё ничего, но слушать приговор — ужасно.

Несмотря на разрешение, Дик не присел отдохнуть ни разу, только опирался на локти. Он думал, что если позволит себе самую короткую передышку и на секундочку закроет глаза, пока они едут, то встать на следующей остановке он ещё сможет, но поднять голову и снова смотреть в толпу, пока глашатай тарабанит заученные слова об изгнании, — никогда. На третьей или четвертой остановке стражник снизу толкнул его в горло пикой, чтобы осужденный поднял голову, и Дик больше этого не хотел. И чтобы его тянули за волосы, как обещал палач, — тоже. Иногда он думал, не стал ли его взгляд сейчас тоже, как у мертвого? И Дик, тряхнув головой, старался видеть людей вокруг. Но это давалось с трудом.

Он только и ждал, пока герольд скажет последнюю фразу: "Милостью Всевышнего, сын короля, его высочество светлейший принц Велеслав", — хотя это имя тут же врезалось ему под кожу. Дик жалел только, что не начал считать углы и не знал, сколько ещё осталось. А спрашивать не хотел.

Наконец колесница покатила к открытым воротам города. Приговор зачитали последний раз, палач бросил плетку и хотел отвязать преступника. Вспомнил, что это не требуется. Дернул за рукав, шепотом посоветовав: "Сними сразу, пока не присохнет. Потом только с мясом оторвешь". Дик еле заметно кивнул.

Стражники потащили изгнанника к воротам и дальше, по мосту, мимо городской гвардии и растерянных торговцев, продававших возле ворот всякие мелочи, еду и напитки. Третий стражник шел за ними, на расстоянии двух шагов.

Дойдя до края моста, стража толкнула Дика вперед, на дорогу. Он постарался устоять на ногах, хотя упасть легче и, честно сказать, намного приятнее. Но, упав в мягкую пыль, Дик знал, что встанет уже не скоро. Третий стражник швырнул рядом с ним на землю его вещи и меч. Со стен города смотрели множество зрителей. Сапоги стражи четко прогремели по мосту, удаляясь. Тут же послышался скрип, мост стал подниматься, закрывая перед изгнанником ворота города. По этому знаку зрители стали кричать, свистеть и бросать припасенные на стенах камни.

Но Дика всё это мало трогало. Он набросил на плечи куртку, взял другие вещи и меч и уже без напоминания поднял голову, насмешливо вглядываясь в людей на стене. Град камней летел мимо. Стражники гвардии сурово молчали и не двигались, хотя должны осыпать изгнанника стрелами, символически угрожая убить его, если вернется.

На лице Дика читалось: "Я-то ухожу, а вы остаетесь! Вам с этим замечательным принцем ещё жить и жить!" Поэтому никто из провожающих его в изгнание, в полной мере не чувствовал себя защищенным за этими стенами больше, чем Дик по другую их сторону.

Развернувшись, он побрел по широкой пыльной дороге, повторяя себе, что лес совсем близко, до него буквально пару шагов. Но, войдя наконец в прохладную тень, Дик не остановился. Только обхватил ближайшее дерево и прижался к нему лбом, чтобы передохнуть. Через несколько секунд он пошел по тропинке вниз, всё быстрее, пока не скатился на берег маленького озерца. Там, бросив всё, упал в воду. Вынырнув, перевернулся лицом вверх и замер, раскинув руки, чувствуя, как вода растворяет боль.

*****

Наверное, он пролежал в озере очень долго, но намного меньше, чем ему хотелось. Дик заставил себя выйти на берег и стянуть мокрую рубашку, от которой, кроме передней половины, остались длинные лоскутки, вроде языков пламени. Морщась от боли, Дик натянул куртку и провел мечом как раз по свежему рубцу на плече. Сквозь разрез он увидел рану, привычно погладил рукой, срастив края ластиковой кожи и отвернул куртку, чтобы проверить, что с плечом? Попробовал ещё раз и бросил. Знал ведь, что не подействует! Даже если рубцы чуть-чуть становились менее воспаленными и кровь останавливалась, на спине ведь всё равно так не сделаешь: не видно и не дотянуться. Решительно сбросив куртку и зашипев сквозь зубы, Дик взял меч и двинулся на заросли болотной дудки[2], густо росшей вдоль берега. Это растение с желтыми зонтиками и полым стволом, толще камыша и тростника, годилось на дудочки пастухам. Кроме того, сок в нем прекрасно помогает для заживления ран. Ещё в замке, наблюдая, как перевязывают раненых, Дик выучил многие народные средства, чтобы остановить кровь и не допустить заражения. Изрубив целую охапку стеблей, Дик бросил их в воду у берега, в тихой тростниковой заводи. Вода стала зеленой и (он проверил) горькой на вкус. Снова погрузив плечи в озеро, он почувствовал, что вода, прежде ласковая, щиплется. Значит, лечение действует.

Пока сок окончательно не растворился, Дик лежал. Потом вылез на камень. Набрал несколько горстей подорожника, смял с ладонях, чтобы выступил сок и листья стали мягкими, приклеил к мокрым плечам, куда достал, натянул куртку, срастив шов, чтобы не болталась, и забыл о своих ранах, думая, что бы поесть? Намного больше его мучила жажда, но Дик считал, что еда должна восстановить его силы.

Солнце уже золотилось, но до темноты ещё далеко. Дик почувствовал озноб, но костюм защищал рыцаря от холода и жары. Значит, началась лихорадка. Он развел костер, сжег лохмотья и стал думать о том, что, похоже, как ни крути, а придется навестить крестных. Запас его рубашек у них. Но появляться в лесной стране в таком виде очень не хотелось. Да и Три принцессы огорчатся, станут ахать и донимать его ненужной заботой.