Несмотря на все тяготы жизни, отсутствие богатства не вызывало у меня сильной тревоги. К тому же я обнаружила у голода одно замечательное качество: он не позволял растолстеть. В окружении пухлых женщин я не могла удержаться от улыбки, наблюдая за собственной прекрасной стройностью. Я выглядела изящно и привлекательно и при этом не была чересчур тощей. Вдобавок, благодаря анемии, моя кожа приобрела особую бледность, что придавало мне очарование истинной красавицы викторианской эпохи! Мои светлые локоны струились словно шёлковые нити, переливаясь золотистыми искрами, когда солнечные лучи касались их нежной поверхности. А голубые глаза были глубокими и прозрачными. Именно такими были мои черты – тонкими, хрупкими и чистыми. И унаследовала я их от отца.

Мама часто любовалась мною, ласково поглаживая мягкие пряди и шепча с улыбкой:

– Моя фарфоровая куколка.

В её голосе звучала тёплая забота и трепетная нежность. Со временем я осознала, что мама называла меня так из скорее жалости, нежели от восторга перед моей внешностью. Однако в юности я воспринимала это как подтверждение собственной привлекательности.

Чтобы случайно не прибавить в весе и сохранить аристократическую белизну кожи, я незаметно делилась частью своей пищи с сёстрами. Мама была против, она настаивала на том, что мне тоже надо есть. Нет, я ела, но лишь самую малость. Мой юный организм вскоре приспособился к скудному рациону, и никаких жалоб я не испытывала.

Хоть я и старалась мало есть и не расходовать без надобности деньги семьи, после смерти отца мне всё же пришлось найти подработку. Мама строго относилась к детскому труду, но, видя мою близость к совершеннолетию, решила уступить. Каждое раннее утро, следуя примеру множества девушек моего возраста, я выходила торговать свежей зеленью. А днём я присоединялась к матери, рука об руку создавая одежду. Но, несмотря на наши усилия, заработанных денег было недостаточно для содержания семьи из четверых человек.

Когда мне исполнилось девятнадцать, мама заболела: у неё начались проблемы с суставами. Различные инфекции, что гуляли тогда по Лондону, плюс кропотливый ручной труд сказались на её здоровье, и она уже не могла шить так же быстро, как прежде. С тех пор наши дни потекли медленно, и каждое утро стало испытанием силы духа и терпения. Безусловно, я старалась поддерживать её, но природный талант, которым она обладала, мне не передался. Да и, честно признаться, процесс шитья не вызывал у меня восторга. Стоило мне взять в руки иглу и нитку, как веки становились свинцовыми и я засыпала. А неумолимая швейная машина так и вовсе казалась настоящим механическим чудищем! Каждая попытка создать аккуратный шов заканчивалась неудачей, и мама скоро запретила мне подходить к этому устройству.

Поскольку пользы от меня в семье было немного, я пришла к выводу, что единственным решением для меня является выгодное замужество. Будучи привлекательной девушкой, я искренне верила, что красота поможет мне завоевать сердце представителя высшего света и удачно выйти замуж. Сколь наивно я мыслила! Но до признания своей неправоты я успела пережить впечатления от знакомства с роскошной жизнью.

Мамины платья преображали меня в девушку благородного происхождения, и это позволяло мне беспрепятственно попадать на приёмы, часто устраиваемые в богатых домах Вест-Энда. То, что никто не ведал о моём прошлом, обеспечило мне популярность: всем страстно хотелось выяснить, кто я такая и откуда родом.

Увы, по юношеской глупости я проболталась, что живу в Бетнал-Грин, и отношение ко мне сразу переменилось. Исчезли улыбки, и замолкли приветствия. Взоры, некогда исполненные интересом, сменились презрением и осуждением. Меня уже не приглашали на танцы и обходили стороной, будто я была прокажённой! Слухи стремительно распространились по высшему свету, и я превратилась в объект насмешек не только молодых женщин, но и почтенных пожилых дам, а намёки мужчин утратили прежнюю вежливость и прозрачность.

Когда очередной вечер обернулся унижением, я поняла, что мне не удастся удачно выйти замуж. Я наивно полагала, что моя красота станет ключом к счастью, но её было явно недостаточно. Моё происхождение определяло всё, оставляя свободу выбора лишь иллюзией.

В расстроенных чувствах я покинула особняк, решив более не позорить себя и не появляться в высшем свете. Но не успела я отойти далеко от дверей, как меня настиг один подвыпивший джентльмен и дерзко прижал к себе.

– Ну куда ты собралась ночью, малышка? – злорадно усмехнулся он. – Пойдём ко мне, выспимся! А утром я отправлю тебя со своим извозчиком в Бетнал-Грин.

– Отпустите меня! – пыталась возразить я, но он нагло заткнул мне рот поцелуем и принялся тискать мою грудь.

Я отчаянно сопротивлялась, но и он был силён, несмотря на то что изрядно выпил. Прохожие же вели себя так, будто происходящее являлось обыденностью для респектабельного квартала Марилебон, в одном из домов которого и проходил приём. Окончательно убедившись, что никто мне не поможет, я сдалась.

– Хорошо, – выдохнула я, когда нахал отлип от моих губ.

Моя покорность затмила его бдительность, он расслабился, и тогда я что было силы оттолкнула его. До станции метро «Бейкер-стрит» я бежала не оглядываясь. Осознание того, что всё в этом мире зависит от происхождения, выливалось из меня горькими слезами, пока я ехала до дома в душном вагоне поезда.

Выйдя на станции метро «Уайтчепел», я побрела по тёмным и грязным улицам, чьи серые стены обнимали холодной лаской равнодушия. Они были далеки от блеска и света сверкающего, переливающегося огнями Вест-Энда. Вместо роскоши здесь царила сырость кирпичей, пахло горькой плесенью забытых переулков, а фонари едва прорезывали тьму жалкими огоньками.

Мне казалось, что мир несправедлив. Почему одни имеют всё, а другие – ничего? Мне, красивой юной девушке в изящном платье, было противно находиться в столь удручающем и зловонном месте, как Уайтчепел! Однако я ничего не могла поделать с тем, кем являлась. Сколько бы я ни старалась выбраться из нищеты, всё дальше отодвигался горизонт надежды. В тот вечер меня накрыло ощущение безысходности: познакомившись с миром роскоши и красоты, возвращаться в привычную бедность оказалось невыносимо!

До дома нужно было пройти ещё пару кварталов, как вдруг меня охватил внезапный, необъяснимый страх! Мне внезапно почудилось, будто чьи-то невидимые глаза пристально следят за мной в тени. Однако, обернувшись, я не увидела никого. Да и кого я могла увидеть в такой темноте? Улица тускло освещалась лишь редкими газовыми фонарями, к тому же стоял густой туман, и сложно было разглядеть даже пальцы на вытянутой руке. От неизвестности стало только страшнее, окружающая тишина угнетала, и сердце глухо стучало, отдаваясь во всех уголках души тревожной мелодией.

Я ускорила шаг. Но, как назло, сапожки громко ударяли каблуками по мостовой. Проклиная обувь, я практически перешла на бег. Как вдруг на повороте кто-то резким движением прижал меня к стене так, что шляпка слетела с моей головы.

Я с испугом подняла взгляд: передо мной стоял молодой джентльмен. Раньше его мне не доводилось видеть. Несмотря на тьму переулка, близкое расстояние помогло мне рассмотреть внешность этого джентльмена. Он был похож на представителя высшего света. Утончённые черты лица прекрасно гармонировали с дорогой одеждой, выглядящей особенно эффектно на фоне мрачного городского пейзажа.

Постепенно страх растворился, оставив ощущение растерянности и тревоги. Всё это было слишком странно и вызывало вопросы. Зачем человеку столь высокого ранга появляться в мрачных закоулках неблагополучного Уайтчепела поздней ночью? И отчего же вдруг этот джентльмен, словно хищник, ринулся ко мне и прижал к стене?

Его лицо настолько приблизилось к моему, что я почувствовала тепло дыхания, смешанное с едва заметным ароматом парфюма. Джентльмен медленно втянул запах моих волос и произнёс бархатным голосом, обволакивающим всё тело:

– Хороша! Как зовут?