— Лазарус, пожалуйста…

— Нет, — прошептал я. — Он никогда не получит тебя. Никогда не узнает тебя. Он навсегда останется без тебя, так же, как из-за него я навсегда лишился своей матери.

Тени довольно зашипели, их смех растекался по моей крови, словно чёрное пламя.

Я отвернулся, и её крики постепенно превратились в призрак у меня в голове, но моё решение осталось неизменным.

Сальваторе никогда не получит этого шанса.

— Лазарус!

Голос Амары разнёсся по комнате. Я резко поднял голову.

Она появилась у края прохода в потолке, босая, цепляясь пальцами ног за рваный камень, пока медленно спускалась вниз. Пыль осыпалась ей в волосы. Тусклый свет факелов освещал её дрожащие руки, разорванную одежду и сосуд, который она прижимала к груди.

— Поймай меня, — прошептала она.

Я положил Фолиант на каменную плиту и встал прямо под ней, поднимая руки.

Воздух свистнул между нами, когда она сорвалась вниз. Я легко её поймал. Тело Амары столкнулось с моим, и с её губ сорвался прерывистый вздох. Её босые ступни скользнули по моим ногам, прежде чем она прижалась ко мне, дрожа, а её тёплое дыхание коснулось моей шеи. На одно короткое мгновение я крепко сжал её в объятиях, словно сама тьма могла снова протянуть к ней руки и отнять её у меня.

Она подняла на меня лицо — перепачканное пеплом и потом, с яркими, лихорадочно блестящими глазами. Она крепче прижала к себе сосуд, сглотнула и прошептала:

— Настой готов.

Я осторожно поставил её на ноги, хотя мои руки задержались на ней дольше, чем следовало. Затем, взяв сосуд, поставил его рядом с каменной плитой. Тени под моей кожей беспокойно зашевелились.

Я потянулся за Фолиантом Марианны. Его кожаный переплёт всё ещё слабо пульсировал — медленным ритмом угасающего сердца.

— Возьми, — сказал я, вкладывая его ей в руки.

Амара опустила взгляд. Замешательство на её лице сменилось тревогой, когда тепло Фолианта просочилось сквозь её ладони. Она смотрела на чёрную кожу переплёта, на сигилы, которые, казалось, двигались и дышали под его поверхностью.

Её голос прозвучал тихо, почти недоверчиво.

— Лазарус… это Фолиант Теней.

Я ничего не ответил.

Её глаза широко раскрылись, страх и изумление переплелись в них.

— Чей он? — спросила она, и дыхание у неё перехватило. — Как ты его нашёл?

Её пальцы дрожали, когда она провела ими по краю обложки.

Она снова подняла на меня взгляд — широко распахнутый, растерянный.

— Лазарус… чей это Фолиант? Как ты его нашёл?

Я встретил её взгляд. Мой голос прозвучал тихо, а правда оказалась тяжелее железа.

— Он принадлежит матери Сальваторе, — сказал я. — Марианне Лориан.

Она побледнела. Потрясение опустошило её голос.

— Я даже не знала… что его мать была Повелительницей Теней.

— Была, — ответил я. — Но сейчас мне нужно, чтобы ты забрала его и ушла отсюда как можно дальше. Спрячь его там, где никто и никогда не сможет его найти.

Мой голос прозвучал жёстче, чем я хотел, — грубо, почти отчаянно. Она едва заметно вздрогнула, но Фолиант из рук не выпустила.

Её губы приоткрылись. Я вновь увидел это знакомое колебание, пробежавшее по её лицу. Она разрывалась между желанием довериться мне и инстинктом сопротивляться. Когда она наконец заговорила, её голос дрогнул.

— Лазарус…

Я сделал шаг вперёд. Поднял руки и бережно обхватил её лицо ладонями, большим пальцем стирая пыль с её щеки.

— Больше ни слова, — прошептал я, и дыхание дрожало. — Просто пообещай мне. Пообещай, что уйдёшь сейчас, пока ещё можешь.

Её глаза заблестели в свете факелов, губы дрожали, не желая соглашаться.

Прежде чем она успела ответить, я притянул её к себе и поцеловал — жадно, отчаянно, ощущая вкус пота, пыли и теней, которые уже никогда меня не отпустят.

Этот поцелуй был грубым. Тяжёлым. Собственническим. Поцелуем, рождённым яростью и прощанием, невыносимой потребностью почувствовать её живой рядом с собой ещё хотя бы один последний раз. Её губы дрогнули, а затем смягчились, отвечая моим. Её вкус обрушился на меня, словно пламя, — соль, кровь, дыхание, жизнь.

Тени внутри меня извивались, довольно мурлыча от экстаза. Татуировки вспыхнули под моей кожей, жар побежал по рукам, словно само её прикосновение питало их… питало меня. Каждое движение её губ утягивало меня всё глубже — в голод, во что-то гораздо более тёмное, чем желание.

Её руки сжали мои предплечья. Её дыхание сорвалось мне в губы — звук, застывший где-то между покорностью и страхом. Её вкус становился всё сильнее, одурманивая, словно вино.

Тени зашептали у меня в голове, сливаясь в лихорадочный хор.

— Ещё. Возьми ещё.

Её губы ещё на мгновение задержались на моих, сохраняя вкус соли и дыма. Когда она отстранилась, её слёзы вспыхнули в свете факелов, оставляя влажные дорожки на лице.

Она не оглянулась, когда повернулась и ушла, крепко прижимая к груди Фолиант Марианны.

— Иди, — прошептал я ей вслед, хотя горло сдавило так, что было трудно говорить.

Звук её шагов постепенно стих в коридоре, поглощённый бесконечной тьмой Дредхолда.

Я простоял там ещё несколько мгновений, ощущая её вкус на своих губах, пока тени внутри меня довольно извивались. Затем я повернулся к столу. Сосуд стоял, плотно укутанный тканью, а над его краем вился пар.

Я взял его обеими руками.

— Сегодня всему придёт конец, — пробормотал я, и мой голос хрипло отозвался от каменных стен.

Тени согласно зашипели — тихо, жадно, с голодным нетерпением.

Я вышел из покоев Северена и ступил в тёмный коридор.

Факелы вдоль стен горели тускло, их пламя было тонким, словно даже огонь отпрянул от того, что я нёс. Воздух был тяжёлым от дыма и кислого запаха старых благовоний. Мои шаги шаркали по каменному полу, и каждый отдавался эхом по всему проходу.

Сосуд прижимался к моему боку, тёплый даже сквозь ткань. Жар настоя всё ещё жил внутри него.

Впереди ждал большой зал.

И Северен.

Если Сальваторе выполнил свою часть… если он освободил пленников… значит, до конца этой ночи мы встретимся там.

Я молился, хотя сами слова казались чужими у меня во рту.

Молился богам, которые уже давно отвернулись от этого места.

Молился, чтобы Сальваторе справился.

Потому что если нет, крики невинных будут преследовать эти каменные стены до самого конца времён.

САЛЬВАТОРЕ

Я никогда не понимал, что значит гореть, пока тени не поселились внутри меня.

Стать Повелителем Теней было не даром. Это было одержимостью.

Они не жили рядом с тобой — они жили внутри тебя.

Они оплетали кости, устраивали гнёзда в костном мозге и шептали из пустот твоей груди. Они дышали, когда дышал ты. Они испытывали голод, когда тебя поглощала ярость.

Теперь я чувствовал их — извивающихся под моей кожей, ожидающих, когда их накормят.

Чёрные спирали просачивались из моих рук, извиваясь по коже, словно живая тушь. Они поглощали то, что я им предлагал, — не кровь, не плоть, а нечто куда более глубокое: страх, агонию, отчаяние. Их насыщала чужая боль. Их поддерживало человеческое падение.

И я уже дал им богатый пир.

Лазарус поцеловал Амару у меня на глазах. Я видел, как она прижималась к нему, как её губы прильнули к его губам, будто без него наступит конец света. Он обещал защищать её, словно ещё не успел украсть всё, что должно было принадлежать мне.

Он всегда был избранным.

Любимцем.

У него была преданность. У него было восхищение. У него была Амара.

А я… я отдал ему всё. Свою веру. Свою дружбу. Свою любовь.

И всё равно он выбрал её.

Он никогда не посмотрит на меня так, как смотрел на неё.

Он никогда не увидит меня.

Тени почувствовали мою ярость. Они туже обвились вокруг меня, шепча, словно шёлк, скользящий по сознанию.