— Я должен пройти Испытания, — тихо сказал я. Эти слова казались чужими, тяжёлыми, словно их произносил кто-то другой. — Это единственный выход. Если я одержу победу, мы оба будем свободны.

Выражение её лица изменилось. Свет в её глазах померк, уступив место чему-то более холодному — страху, скрывавшемуся под маской понимания.

— Если они поймут, что ты мной дорожишь…

Её голос дрогнул, но она не договорила.

Наступившая тишина оказалась тяжелее окружающего нас камня. Она давила так, что заглушала даже потрескивание факела.

— Они уничтожат меня, — наконец прошептала она. — И заставят тебя смотреть.

Мои руки сжались в кулаки. Я закрыл глаза, пытаясь прогнать образ, который породили её слова, но было уже поздно — он уже выжег себя у меня под рёбрами и пульсировал с каждым ударом сердца.

— Я найду способ защитить тебя, — тихо сказал я дрожащим голосом. — Даже если ради этого мне придётся разорвать Северена голыми руками.

По её щеке скатилась слеза, блеснув в свете факела. Она ничего не ответила. Лишь наклонилась вперёд, пока её лоб не коснулся моего. Наше дыхание смешалось — хрупкое, неровное, но живое вопреки всему.

Долгое мгновение весь мир сузился до этой тишины. Два изломанных человека в недрах Дредхолда, глубоко погребённого под городом Угаритом. Нас окружали сырой камень и въевшийся в стены запах всего, что перенесло страдания в этом месте.

Дредхолд мог стереть людей в костяную пыль.

Мог выпить из них надежду, медленно истекая их кровью.

Но он не мог уничтожить это — это маленькое, невозможное милосердие, которое мы вырвали из его голодной пасти.

Наконец я отпустил её руку.

Через несколько мгновений железная дверь со скрежетом открылась.

На пороге появился стражник, и свет факела блеснул на бронзовых заклёпках его кожаного панциря. Моё сердце сжалось, но он не стал присматриваться. Лишь мельком взглянул на умирающего заключённого на лежанке, схватил меня за руку и вытащил в коридор.

Снаружи воздух был холоднее и влажнее — словно само дыхание земли. Факелы шипели в настенных держателях, а их дым стелился по известняковому потолку.

Хвала богам.

Нас не заметили.

Пока.

Единственным свидетелем того, что произошло, был умирающий человек, уже одной ногой стоявший в могиле.

Я покинул эту камеру не до конца исцелённым, не до конца целым.

Но с одной истиной, горевшей во мне.

Они могли сломать моё тело.

Могли содрать с меня кожу и назвать это искуплением.

Но они не сломают мою волю.

Пока Амара жива.

Я пройду Испытания Лордов Тени.

Я проползу через любые мучения, которые сможет породить подземный мир Угарита.

И когда доберусь до конца, когда упадёт последняя цепь и тень Северена встанет передо мной…

Я не просто выживу.

Я заставлю землю вспомнить, что значит дрожать.

И начну с Северена.

А закончу самим Дредхолдом.

Пусть тьма готовится.

Потому что я иду.

Не как человек.

А как возмездие, которое она сама создала.

САЛЬВАТОРЕ

Смрад вырвал меня из сна ещё до того, как сандалия стражника ударила по железной двери. Звук прорезал темноту, словно лезвие, скользнувшее по камню. Где-то дальше по коридору кто-то закричал — хрипло, надрывно. Так было всегда. Потом послышалось волочение, глухой скрежет тела, которое тащили к погребальным кострам, — ещё один труп для горы мертвецов.

Моя спина словно приросла к холодному каменному полу. Ни подстилки. Ни соломы. Только скользкий слой старой крови и обгоревшей плоти. Каждый вдох снова разрывал кожу на спине. Целитель, к которому меня привели вчера, — старик с дрожащими руками и почти ослепшими глазами — сделал всё, что мог. А мог он немногое. Он бормотал себе под нос молитвы, намазал ожоги какой-то зловонной мазью и велел мне поспать, если получится. Помню, тогда я подумал, что уже не проснусь. Возможно, ещё и не проснулся.

Запах масла всё ещё преследовал меня. Я чувствовал его — прогорклый, кислый, глубоко въевшийся в раны. Под ним моя плоть буквально сварилась. Я чувствовал, как огонь медленно ползёт по моей спине, пожирая меня дюйм за дюймом. Тогда я решил, что это конец, что боги решили: спасать меня не стоит.

Потом появились змеи.

Боги.

Эти ебаные змеи.

Они выползли из теней — сотни чёрных, скользких змей, чешуя которых поблёскивала в тусклом свете. Они ползли по камням, по моим ногам, груди, взбирались к самому горлу. Я чувствовал их тяжесть, ощущал, как раздвоенные языки касаются моей кожи, как клыки впиваются в плоть. Боль была невыносимой, словно огонь ожил и научился ползать.

Но никаких ран не было.

Ни яда.

Ни крови.

Ничего настоящего.

Только боль.

Во время Испытания нас с Лазарусом сковали одной цепью. Шея к шее. Запястье к запястью. Я даже не мог пошевелиться, чтобы сбросить их с себя. Не мог закричать — горло было обожжено, лёгкие забиты дымом. Я едва дышал. Я думал, что умираю. Я хотел умереть.

Потом появился огонь.

Я не знаю, как он это сделал. Я так и не увидел. В одно мгновение змеи были рядом — извивались, шептали, шипели наши имена, — а в следующее уже горели. Волна жара снова накрыла нас, сжигая наваждение и оставляя после себя лишь запах дыма и пепла. Когда всё закончилось, я всё ещё был жив.

Едва.

И только благодаря Лазарусу.

Что бы ни делал со мной отец — его кулаки, плети, бесконечные уроки боли, — ничто не могло подготовить меня к этому. Дредхолд не просто пытал. Он изучал тебя. Узнавал, что именно тебя ломает, а потом заставлял переживать это снова и снова.

Резкий металлический грохот вырвал меня из воспоминаний. Железная дверь с силой распахнулась, стены задрожали, а с потолка посыпались пыль и пепел.

— На ноги, грязные ублюдки, — рявкнул стражник.

Я не пошевелился.

Не смог.

Даже малейшее движение ощущалось так, словно с меня заживо сдирали кожу.

Он схватил меня за руку и рывком поднял на ноги. Перед глазами всё поплыло, боль вспыхнула ослепительной белизной.

— Рабочая смена, — прорычал он. — Испытания начнутся только в полночь. До этого у тебя ещё будет время истечь кровью в другом месте.

Я промолчал.

Его хватка усилилась.

Кости в моей руке затрещали.

— Ты что, не слышал, что я сказал?

Я повернул голову, и мой голос прозвучал тихо и хрипло.

— Я тебе не ебаный вьючный осёл.

Он замер.

Его рука потянулась к клейму, висевшему на поясе. Кончик всё ещё светился после чужой плоти.

Раскалённый прут опустился мне на плечо с треском, расколовшим воздух.

Боль взорвалась внутри меня — ослепительная, всепоглощающая.

Камеру наполнил запах моей собственной горелой кожи — резкий, с привкусом железа и палёного жира.

Но я не закричал.

Я не собирался дарить ему это удовольствие.

— Думаешь, стал воином только потому, что выполз после одного ебаного Испытания? — выплюнул он. — Посмотрим, надолго ли тебе хватит этого языка.

Я поднял голову, тяжело дыша.

Через камеру я увидел Лазаруса.

Он лежал лицом вниз на каменном полу, а сандалия стражника упиралась ему в спину. Над ним возвышался другой надзиратель, смеясь, пока снова и снова бил Лазаруса кулаком по рёбрам. Глухие удары и сбившееся дыхание сливались в болезненный ритм.

Дредхолду не нужны были причины.

Боль была их религией.

А жестокость — их ебаной молитвой.

Один из стражников присел рядом с Лазарусом, растянув губы в ухмылке, обнажившей гнилые зубы. Лазарус так сильно стиснул челюсти, что я услышал скрежет его зубов.

— Ну надо же, — усмехнулся стражник. — Похоже, целительница неплохо тебя подлатала. Жаль только, что с ней может случиться, когда тебя не будет рядом. Может, я заберу её себе. Покажу ей, что такое настоящий трах.