На одно короткое мгновение я снова увидел того мальчишку, которым когда-то был. Того, кто босиком бегал по полям рядом с Лазарусом, пока позади звенел смех Амары. Тогда у нас не было ничего, кроме обгоревшей на солнце кожи, украденного хлеба и глупой веры в то, что дружба переживёт всё.

Я хотел снова стать тем мальчиком.

Хотя бы ненадолго.

Хотя бы настолько, чтобы это что-то изменило.

Её губы дрогнули.

— Сальваторе…

Я наклонился к ней.

Она отвернула лицо.

— Нет, — сказала она, и её голос рассёк тишину. — Ты не умеешь любить, Сальваторе. Ты причиняешь боль. Ты разрушаешь. Именно поэтому ты оказался с Хеленой.

Её слова обожгли меня.

Мои пальцы сильнее сжали её запястье.

— Сальваторе… не надо, — предупредила она. Теперь её дыхание стало неровным.

Но я всё равно приблизился.

Воздух пах камнем и солью.

Мои губы коснулись её щеки.

Потом шеи.

Её кожа была мягкой.

Я вспомнил те ночи, когда она собирала меня по кускам после побоев отца.

— Перестань, — сказала она, пытаясь вырваться. — Я никогда не была твоей.

— Ты моя, — прорычал я. — Ты всегда должна была быть моей.

Её ладонь с силой ударила меня по лицу.

Звук пощёчины раскатился по комнате, отражаясь от стен, и вернулся глухим, чужим, словно даже Дредхолд вздрогнул.

На одно мгновение всё застыло.

Весь мир сузился до её дыхания и жгучей боли на моей щеке.

Даже воздух будто замер в ожидании.

Казалось, Дредхолд сжимается вокруг нас. Каменные стены словно сомкнулись, как рёбра, запирающие сердце.

Она попыталась убежать, но я схватил её.

Моя рука грубо, отчаянно, непростительно сомкнулась на её предплечье. Под моими пальцами затрещала ткань туники. Она резко ахнула. Наши взгляды встретились. В её глазах смешались страх и непокорность, и в этот миг я почувствовал, что тот мальчик, которым я когда-то был, исчез окончательно.

Наступившая тишина не была покоем. Она была наказанием.

Дредхолд глухо застонал, словно сам камень понимал, что я только что сделал.

Всё, кем я когда-то был — другом, союзником, сыном, — исчезло.

Теперь в лазарете стоял кто-то другой.

Злодей, выкованный голодом, болью и отвержением.

Дверь с грохотом распахнулась, железо пронзительно заскрежетало о камень.

Лазарус ввалился внутрь, которого почти волоком втащили стражники. Его щека была рассечена, кровь пропитала разорванную тунику, дыхание было тяжёлым и прерывистым. Он выглядел сломленным, пока не увидел меня.

Не увидел нас.

Я всё ещё держал Амару.

Её туника была разорвана.

Её тело дрожало под моей хваткой.

Лазарус замер.

Его взгляд впился в нас.

Тишина натянулась, как струна.

— Ты, блядь, сделал ей больно? — Его голос был ледяным, тяжёлым и острым. Жилы на его шее вздулись, всё тело дрожало от ярости. — Ты, блядь, сделал ей больно?

Я открыл рот.

Но было уже поздно.

Он ударил.

Мир перевернулся.

Мой затылок с силой ударился о каменный пол.

Его кулаки обрушились на меня один за другим.

Каждый удар отдавался в костях, словно раскалывал их.

— Я сражался за тебя! — проревел он, захлёбываясь яростью и горем. — Я истекал кровью ради тебя! Ради твоей чести! И вот кто ты теперь?! Вот во что ты превратился?!

Он бил без остановки.

Каждый удар рвал кожу.

Каждый удар выбивал из меня остатки рассудка.

Я бросился в ответ.

Схватил его.

Потянул вниз.

Мы вместе рухнули на залитый нашей кровью каменный пол.

Вокруг слышались только хрипы, ругань, тяжёлое дыхание и глухие удары.

— Я убью тебя! — закричал он.

— Так убей! — выплюнул я. — Давай!

Мы больше не разговаривали.

Не думали.

Осталось только насилие.

Кровь брызгала на стены, размазываясь по камню.

Амара кричала.

Стражники что-то орали.

Но я больше ничего не слышал.

Только рёв самого Дредхолда.

Тюрьма жила и дышала вокруг нас. Камень гудел под ногами, стены словно сдвигались ближе, впитывая нашу ярость, как пир.

Чьи-то руки схватили нас за плечи. Дубинки обрушились одна за другой. Белая, обжигающая боль вспыхнула по всему телу. Но мы продолжали рваться друг к другу, царапаться и отбиваться, сцепившись на полу так, что уже невозможно было понять, где заканчивается один и начинается другой.

В тот миг мы были одинаковыми — братьями, врагами, чудовищами.

— Почему любят тебя… а не меня? — прошипел я, и кровь влажно пузырилась у меня на губах.

Он замер.

Его кулаки повисли в воздухе.

Я увидел, как Амара схватила его за руку. Увидел мольбу в её глазах. Увидел, как крепко она держится за него.

— Перестань! — крикнула она, срывая голос. — Пожалуйста, Лазарус. Он того не стоит!

Эти слова ударили меня.

Он того не стоит.

Стражники оттащили нас друг от друга. Рука пульсировала от боли там, где меня держали. Болели рёбра. Но всё это уже не имело значения.

Потому что Амара смотрела на него так, как никто никогда не смотрел на меня.

И тогда я понял.

Меня никогда не будут любить так, как любят его.

Ни она.

Никто.

Тогда я сделал выбор.

Я не произнёс его вслух.

Я похоронил его глубоко внутри, где услышать могли только камень и тьма.

Если меня не могут любить, я отниму любовь у них.

Я оставлю после себя ту же пустоту, что живёт во мне. И они узнают, что значит быть пустыми.

Эти мысли становились всё сильнее.

Я чувствовал, как они проникают в воздух.

В камень.

В меня.

Что-то внутри моей груди медленно и безвозвратно треснуло.

Боль не исчезла.

Она стала другой.

Холоднее.

Жестче.

И в этой тишине я почувствовал, как яд начинает распространяться.

Так начиналось моё превращение.

САЛЬВАТОРЕ

С прошлого испытания прошло две ночи тишины и смерти. Дредхолд никогда не спал, но казалось, будто он затаил дыхание, ожидая, кто из нас сломается первым.

С той ночи, после истории с Амарой, я больше не разговаривал с Лазарусом. Я выставил себя полным идиотом, потянувшись к тому, что никогда не принадлежало мне. С тех пор он даже не смотрел в мою сторону. Теперь он нашёл утешение в других — Орине, Тареке, Риане, этих ебаных тюремных крысах.

Теперь они работали вместе, ели вместе, шептались по углам, словно братья. Когда-то его братом был я. Теперь он едва встречался со мной взглядом.

Каждый раз, когда я видел их вместе, внутри меня что-то скручивалось. Ревность. Ярость. Та самая ярость, которая жжёт холодом. Он выбросил годы нашей дружбы ради жалких подачек от этих проклятых заключённых. Я убеждал себя, что мне всё равно, но это было ложью. Мне было не всё равно настолько, что я хотел видеть их всех мёртвыми.

И тут прозвучал колокол.

Его звон прокатился по каменным стенам, словно гром, запертый глубоко под землёй. Настало время следующего испытания.

В полночь в коридор вывели только двенадцать человек — двенадцать полумёртвых мужчин, кожа которых едва держалась на костях. Мы двигались как тени, а не как заключённые. Пол был скользким от сырости, дым факелов стелился под потолком, словно старые призраки. Мы выглядели не как выжившие, а как те, кого земля уже забрала себе.

Меня тошнило от того, что Орин и его стая крыс всё ещё были живы. Их голоса скребли по моему сознанию, словно точильные камни. Они крутились вокруг Лазаруса, шептались с ним, питались его светом так, будто он был обязан делиться с ними собой. Я видел, как он подпускал их к себе, как даже не вздрагивал, когда их грязные руки ложились ему на плечо.

Когда-то рядом с ним стоял я.

Теперь рядом с ним стояли они.

Скоро я разорву это крысиное гнездо и напомню им, кому он принадлежит.