Я впился в него зубами.

Вкус был тухлым и отдавал железом. Рот наполнился густой горячей кровью. Желудок судорожно сжался, меня вырвало желчью прямо на камень. Но даже пока меня выворачивало, внутри меня проснулось что-то другое — голод, куда сильнее самой тошноты.

Сальваторе вложил мне в ладонь ещё одну полоску мяса.

На этот раз я не отказался.

Я ел.

Кусок за куском.

Каждый укус был мучением, но каждый проглоченный кусок давался легче предыдущего. Моё тело предало меня, пожирая то, что разум отвергал. Я жевал и плакал, и в каждом укусе мне слышались голоса мёртвых, пока боль и голод не слились в одно. Где-то вокруг я скорее слышал, чем видел, как остальные тоже сдавались своему голоду.

Когда всё закончилось, я рухнул на землю. Желудок скрутило так, словно он пытался избавиться от той мерзости, которую я проглотил.

Напротив сидел Сальваторе. Рот был измазан кровью, зубы стали красными, словно он сам родился в этой яме. Он широко улыбнулся — неестественно широко, пугающе спокойно — и медленно облизал пальцы, как человек после пира.

— Мы сделали то, что должны были сделать, Лазарус, — пробормотал он. — Мы должны были выжить.

Я ничего не ответил.

Потому что он ошибался. Мы не выжили — мы сдались. Мы не сражались — мы пожрали человеческую плоть. Мы позволили им вытравить из нас последние остатки человечности и назвать это жизнью.

Наверху со скрежетом открылась железная дверь. Металл завизжал о камень, и в яму, словно лезвие, хлынул свет. Он прорезал темноту, обнажив всё, что мы сделали.

Я вздрогнул и поднял руки, закрывая глаза.

Они были покрыты кровью.

Засохшая кровь потрескалась, когда я сжал пальцы в кулаки, но запах всё ещё был свежим — зловонным, металлическим, въевшимся в кожу. Он пах стыдом. Унижением. Теперь я съел того, кого следовало предать земле.

— Лазарус? — Голос Сальваторе теперь звучал тихо и хрипло. В нём больше не было торжества, только мольба. — Скажи хоть что-нибудь. Поговори со мной.

Но что тут можно было сказать? Что мы «победили», но потеряли право называться людьми? Что эта яма осталась не позади нас, а внутри нас, глубоко засев и продолжая пожирать нас изнутри?

Я пополз к стене, цепляясь за груду камней. Ногти ломались о камень, оставляя на нём красные полосы — мои или чужие, я уже не понимал.

Сальваторе полез следом за мной — быстро, уверенно. Через мгновение он уже был рядом.

— Они думали, что мы умрём, — прохрипел он, тяжело дыша. — Но мы выжили.

Его рука потянулась к моему плечу.

И в этот миг я не знал, что сделать — отшатнуться от него с отвращением… или прижаться к нему, потому что кроме него у меня никого не осталось.

Эта растерянность разрывала меня изнутри.

Я больше ни в чём не был уверен.

Я был опустошён.

Меньше, чем человек.

Пустая оболочка, продолжающая идти лишь на остатках дыхания.

Мы вместе выбрались на свет, щурясь. Позади нас по земле тянулись длинные, искривлённые тени — две фигуры, лишившиеся всего, чем когда-то были. Два призрака, вышедшие из могилы, которая их уничтожила. Следом за нами к свету поползли остальные.

Но когда свежий воздух коснулся моего лица, я почти пожалел, что мы вообще выбрались наружу.

Свобода не ощущалась спасением.

Она казалась насмешкой.

Мне хотелось почувствовать хоть что-нибудь.

Что угодно.

Лишь бы не эту бездонную пустоту, пожиравшую меня изнутри.

— Ещё одно испытание позади, — сказал Сальваторе. Его голос звучал увереннее, а грудь расправилась почти с гордостью. Он стоял прямо, словно победитель, словно человек, считавший, что выиграл.

А я…

Я чувствовал себя ничтожным.

Ссохшимся.

Как насекомое, съёжившееся в ожидании удара сапога.

Мы остановились перед стражниками. Их лица терялись в ярком свете сверху — всё вокруг было слишком ослепительным, чтобы различать детали. Для меня они сливались в одну уродливую ухмылку, отлитую в одной и той же форме жестокости.

— Смотрите! — рявкнул один из них, ткнув в нас пальцем, после чего расхохотался. — У нас есть выжившие! Эти ебаные уроды выжили!

Смех подхватили остальные.

Холодный.

Разносящийся эхом по каменному залу, словно медленно вытаскиваемый из ножен клинок.

Но я знал правду.

Мы не были выжившими.

Выжившие возвращаются целыми.

Мы стали чем-то другим.

Существами, рождёнными голодом и безумием.

И где-то глубоко внутри я уже понимал истину.

Самое страшное было ещё впереди.

САЛЬВАТОРЕ

Сон превратился в горячечный бред. Я то проваливался в него, то выныривал обратно. Желудок сводило от тяжести съеденного, а кислый привкус человеческой плоти до сих пор стоял у меня во рту.

Грохот железа вырвал меня из полусна.

Дверь камеры заскрежетала под натяжением цепей. Каждый удар отдавался у меня в голове так же резко, как треск ломающейся кости.

Я сел, судорожно втянув воздух. Мои руки всё ещё были покрыты засохшей кровью — кровью людей, которых я разорвал и съел. Кровь засохла и на лице, стянув кожу так, что при каждом движении корка трескалась.

И я ничего не чувствовал.

Ни вины.

Ни ужаса.

Ничего.

Лазарус кричал, молился, плакал, его рвало так сильно, что он сорвал горло до крови.

В этом и была разница между нами.

Стражники снова ударили дверью. От грохота задрожали стены, и с потолка посыпалась пыль.

— На ноги, бесполезные ублюдки, — рявкнул один из них. — Если, конечно, не хотите сгнить прямо здесь. Вас ждёт работа.

Их голоса были такими же, как всегда — жестокими, равнодушными, с усталым весельем людей, давно забывших, что такое милосердие. Я поймал себя на мысли, что уже не знаю, считают ли они нас людьми или мы давно стали частью гнили Дредхолда.

Воздух был тяжёлым, кислым и неподвижным. Каждый вдох отдавал запахом железа и разложения.

В другом конце камеры Лазарус сидел, сгорбившись в углу. Его лицо скрывала тень, а плечи были напряжены так, словно их стянули канатами. Когда он поднялся, то даже не посмотрел в мою сторону. Его взгляд так и остался прикован к полу.

— Эй, — сказал я, и мой голос прозвучал слишком громко в удушающей тишине. — Интересно, каким адом они накормят нас сегодня?

Я попытался сказать это как шутку.

Но он не ответил.

Не пошевелился.

Просто стоял неподвижно, как окружающий нас камень.

Что-то в его неподвижности тревожило меня. Между нами больше не было просто молчания. Между нами пролегла пропасть, которую вырыло то, что мы сделали.

Я тяжело сглотнул, но привкус пепла никуда не исчез.

— Можешь в это поверить? — снова заговорил я, и горький смешок сорвался с моих губ. — Уже три испытания позади. Осталось ещё три. Мы на полпути.

Он по-прежнему молчал.

Даже не взглянул на меня.

Будто я разговаривал не со своим другом, а с его трупом.

Я стиснул зубы и отвернулся. В ушах шумела кровь.

Ну и чёрт с ним.

Если он хочет утонуть в собственном молчании — пусть.

У меня не было времени на призраков.

Я не позволю Лазарусу или его мёртвому молчанию встать между мной и тем, чего я хочу. Тем, что станет моим.

Я стану Лордом Теней.

И когда это случится, эта яма, эти стражники и даже пустой взгляд Лазаруса больше не будут иметь никакого значения.

Нас снова привели в яму каннибалов — то самое место, где мы ели человеческую плоть.

Вонь ударила ещё сильнее, чем прежде. Смрад разложения смешивался с запахом железа и дыма, становясь таким густым, что им невозможно было дышать. У меня подкосились колени. Меня затошнило, горло судорожно сжалось, но желудок был пуст.

Повсюду лежали трупы. Их было больше, чем я помнил. Раздувшиеся, позеленевшие, лопнувшие от жары и скопившихся внутри газов. Животы вздулись, словно барабаны, готовые вот-вот лопнуть. Из рассечённых губ вываливались языки. Над телами роились такие густые тучи мух, что они почти закрывали свет, превращаясь в живую чёрную пелену, ползающую по коже и волосам.