Мой голос сорвался. Ярость, кипевшая во мне долгие месяцы, наконец вырвалась наружу, пылая жарче ламп.

— Мы с Сальваторе заново выковываем нашу связь, разрывая себя на части ради этого, — скармливая вам каждый сломанный осколок того, кем мы когда-то были! Вы хоть представляете, чего это стоит?!

Фолиант лежал неподвижно. Воздух вокруг него пульсировал, словно насмехаясь надо мной.

— Мне нужно знать! — закричал я. — Вы хотите, чтобы я стоял перед городом, когда небо станет чёрным, и притворялся богом? Когда мир будет рушиться, как, по-вашему, я должен удержать всё вместе, если сам не знаю, что нас ждёт?

Тогда тени зашептали — так тихо, словно ветер, гуляющий над костями. Я не мог разобрать слов, но в этом звуке слышался ритм смеха.

Я снова ударил по столу.

— Будьте вы прокляты, — прошипел я. — Все вы.

Ярость покинула меня так же быстро, как вспыхнула. Я опустился, опираясь о край стола, тяжело дыша, мои руки дрожали. Внизу, у прибрежных скал, ревело море, а ветер выл, врываясь в распахнутые ставни.

А потом тихо —

— Лазарус.

Я обернулся и увидел Сальваторе, стоявшего в нескольких шагах от меня, наполовину освещённого сиянием сосудов. В нём не было ни насмешки, ни высокомерия. Он подошёл ближе, и его голос прозвучал тихо, но твёрдо.

— Хватит, — сказал он.

Я смотрел на него, готовый сорваться, но в его глазах было то, чего я не видел уже много лет, — спокойствие мальчишки, которого я когда-то закрывал собой от отцовского кнута.

— Это случится, когда случится, — сказал он. — Ты не можешь заставить небеса заговорить прежде, чем они будут готовы.

Его голос был спокойным, тихим, но в нём чувствовалась тяжесть. Он протянул руку и положил ладонь мне на предплечье — не как приказ, не как снисхождение, а просто чтобы быть рядом.

— Мы сделали всё, что могли, Лазарус. Больше, чем вообще кто-либо смог бы. Теперь позволь небесам сделать свой ход.

Я ничего не ответил. Ярость внутри меня осела, превратившись во что-то более холодное, более тихое. Его голос — спокойный, почти человеческий — постепенно пробивался сквозь мою ярость, пока от неё не осталось лишь изнеможение.

Было странно оказаться тем, кого утешают. Десятилетиями именно я вытаскивал его из руин, успокаивал после каждой бури. А теперь мы поменялись местами. Мальчишка, который когда-то искал утешения во мне, научился сам дарить его.

Мы стояли в сиянии сосудов — два пустых создания, высеченных из того, что когда-то было плотью и огнём, — пока снаружи ветер выл над прибрежными скалами, а море разбивалось о камень.

— Всё произойдёт так, как должно, — сказал Сальваторе. — Когда небо погрузится во тьму, придут ответы.

Эти слова должны были прозвучать как утешение, но вместо этого лишь усилили тревогу, сжимавшуюся у меня в груди.

Я снова повернулся к Фолианту. Его поверхность пульсировала, словно сердце, погребённое под камнем. Свет сосудов мерцал на его кожаном переплёте, и я чувствовал, что тени внутри слушают.

Ждут.

— Надеюсь, мы сделали достаточно, — тихо произнёс я. — Всё это кормление, все эти сосуды, вся боль, которой мы их кормили… Если тени отвергнут всё это, если найдут изъян в том, что мы сделали, тогда Угарит падёт. Каждая жизнь в этом городе, каждый крик на его улицах, каждая жертва — всё это окажется напрасным.

Последние слова сорвались с моих губ почти шёпотом.

— Я лишь надеюсь, что, когда наступит затмение, мы будем готовы… и что мы спасём этот город, а не обречём его.

Сальваторе ничего не ответил, но я всё ещё ощущал лёгкое давление его ладони, покоившейся на моём предплечье, — спокойное и настоящее.

Снаружи храмовые колокола снова начали звонить, а ветер доносил этот звук к прибрежным скалам.

Он прокатывался по комнате, словно сердце, начинавшее сбиваться с ритма.

Сосуды единожды запульсировали, и их цвета сменились оттенком догорающих углей.

Тени зашелестели, шепча на языке, который одновременно ощущался как дыхание и как пророчество.

И впервые я испугался, что, когда небо почернеет, они принесут не спасение, а лишь разрушение.

Ветер завывал, врываясь в распахнутые окна, принося с собой запах пепла и далёкие раскаты грома, и я понял — когда солнце и луна наконец встретятся, мир либо родится заново… либо сгорит вместе с нами.

САЛЬВАТОРЕ

Небо было цвета крови, когда настал конец.

Дым поднимался от гавани, словно чёрные змеи, извиваясь между переулками и пожирая крыши домов. Воздух был тяжёлым от запаха соли и горящей смолы. Народ Моря прорвался через городские ворота на рассвете, и их боевые кличи эхом разносились по улицам, словно рёв зверей. Солдаты Угарита падали один за другим, а их бронзовые щиты тускло поблёскивали под умирающим светом.

Прошло три дня с тех пор, как король и королева в последний раз приходили к нам. Три дня тишины, три дня, в течение которых тени становились всё беспокойнее, а небо постепенно темнело, пока луна поднималась, чтобы поглотить солнце.

Лазарус стоял у очага, и последний свет умирающего солнца ложился на его лицо.

— Пора, — сказал он.

Он подошёл к сундуку, стоявшему у основания алтаря, — старому кедровому ларцу, окованному бронзой и запечатанному воском и солью. Руны на его крышке мерцали в полумраке. Он вытащил нож и разрезал воск, и, когда замок поддался, комнату наполнил запах кедра и железа.

Когда он поднял крышку, я увидел его.

Мой Фолиант Теней.

Пятнадцать лет без него. Пятнадцать лет тишины. Воздух изменился в то самое мгновение, когда его обложка встретилась с открытым светом. Руны на корешке вспыхнули, словно узнали руку, которая когда-то носила его. Мне казалось, будто я слышу дыхание его страниц.

Он протянул его мне.

— Он тебе понадобится.

Мои пальцы коснулись кожи переплёта, и все тени в комнате словно склонились передо мной. Сила хлынула в меня — густая и холодная, она поднималась по моим рукам, словно дым. Шум моря снаружи исчез. Пульс внутри Фолианта совпал с моим собственным.

На одно мгновение я забыл о войне, о голоде, об умирающем городе внизу.

Существовала только тяжесть книги в моих руках — доказательство того, что я снова стал целым.

Лорд Тени был ничем без своего Фолианта; он был костным мозгом его силы, языком, через который говорила сама тьма.

Я открыл его. Первая страница светилась, словно уголь, который вновь раздули до жара. Голос теней прошёл сквозь меня — шёпот, ощущавшийся как поклонение. Лазарус положил рядом с моим свой Фолиант, и парные сигилы на их обложках вспыхнули золотом и чёрным.

— Затмение наступило, — сказал он. — Теперь тени заговорят. Они должны.

Мы положили ладони на обложки. Руны поползли под нашей кожей, связывая нас с книгами, со словами, которым предстояло решить всё.

— Тени, — сказал Лазарус, и его голос был властным, но надломленным, — солнце и луна стали единым целым. Время пришло. Покажите нам, как создать путешественника во времени.

Комната содрогнулась. Оба Фолианта с грохотом распахнулись. Страницы яростно затрепетали, пока дым и свет заполняли воздух. Голоса теней зазвучали вместе — тысячи наложившихся друг на друга шёпотов наполнили комнату, словно буря.

— Наконец-то, — произнесли они. — Небеса сошлись. Круг открылся. Вы создадите врата между тем, что есть, и тем, что было.

Перед нами на пергаменте начали выжигаться слова.

Очистите землю. Начертите круг белым. Поместите внутрь него двенадцать сосудов — смех, скорбь, агонию, зависть, тоску. Возьмитесь за руки. Говорите как единое целое. Пусть ваша кровь запечатает подношение.

Мы подчинились. Мы очистили комнату, оставив лишь голый известняк. Воздух пах мелом, потом и гнилью моря. Лазарус растёр мел в пыль между ладонями и собственноручно начертил круг. Его край мерцал светом, который вовсе не был светом.