— Это военный лагерь, — произнёс он низким, ровным голосом, похожим на лезвие гильотины. — Здесь тебе придётся убивать людей. По приказу перерезать им глотки. Не будь слабаком — там всем будет насрать. Море выплюнет их. Огонь сожрёт их. А мы закончим остальное. Научись делать это здесь или сдохнешь, умоляя о пощаде, которой никогда не получишь.

Его взгляд впился в меня, острый, как кремень. — Добей его. Докажи, что ты не какой-то грёбаный ягнёнок, зашитый в львиную шкуру. Убей его. Или ползи обратно к своему отцу и докажи, что он был прав.

Над лагерем прокатился крик, словно холодный ветер:

— Добей его! Добей его!

Солдат у моих ног хрипел. Его глаза были широко раскрыты, губы шевелились, пытаясь сложить молитву, которой так и не суждено было сорваться с языка. Песок медленно впитывал его кровь, тёмными прожилками расползавшуюся по земле.

Я взял меч. Он оттягивал руку, словно сам был приговором, а рукоять больно впилась в ладонь. Воздух словно сжался, пока не осталось ничего, кроме меня, сломленного человека подо мной и приказа, нависшего над нами обоими.

Лазарус стоял в стороне, тяжело дыша. Пыль и кровь полосами покрывали его лицо. Он не шагнул вперёд. Не сказал ни слова. Он только смотрел. Его молчание стало шрамом, разделившим нас обоих. Потому что он знал так же, как и я: из этого лагеря выйдет уже не тот человек, который сюда вошёл.

Я поднял бронзовый клинок. Мир перестал дышать.

Удар вышел уродливым, жестоким, беспощадным. Крик вырвался наружу — наполовину звериный, наполовину человеческий — и тут же оборвался. Пыль поглотила его без остатка.

Повисла тишина. Тяжёлая. Наблюдающая. Лагерь вдохнул как единый зверь, почуявший кровь.

А затем всё взорвалось рёвом — топотом ног, воем, сорванными голосами. Но теперь этот шум был другим. Не насмешкой. Не жаждой зрелища. Чем-то более суровым. Уважением. Страхом.

Его голос прозвучал тихо и неумолимо, словно закон.

— Ты пролил кровь и доказал, что в тебе живёт голод, — сказал он. — Именно так люди остаются в живых — благодаря готовности отнять чужую жизнь. Неси эту ношу. Используй её. Убивай, когда я приказываю. Убивай, не прося прощения. Не справишься с этим грузом — и это войско сделает из тебя пример. Ни песен. Ни жалости. Только погребальный костёр.

Мужчины вокруг одобрительно загудели. На их лицах не было доброты. Они были созданы необходимостью и пользой. Я почувствовал, как их приговор опускается на мои плечи, словно доспех.

Лазарус смотрел на меня, крепко сжав челюсти. Его взгляд был жёстким. Он ничего не сказал. Да и не мог сказать здесь. Молчание между нами стало свидетелем.

Я сделал то, чего от меня требовали. Я взял эту уродливую вещь и сделал её своей.

И в тот момент ворота захлопнулись за моей спиной.

Я переступил через них. Всё, чем я был прежде, осталось лежать в пыли рядом с человеком, у которого я только что отнял последний вздох.

ЛАЗАРУС

Война изменила нас.

Недели сражений превратились в месяцы, месяцы — в целый год, и вскоре я уже не мог отличить одно время года от другого. Мы с Сальваторе пришли в это пекло мальчишками, но война превратила нас в мужчин — сильнее, жёстче, выкованных в огне, который не знал пощады. Мы по-прежнему стояли плечом к плечу, лучшие друзья по имени и по крови, но этот огонь выковал нас по-разному.

Война подарила мне выносливость. Сальваторе она подарила нечто другое — нечто более тёмное. Пока я сражался, чтобы выстоять, он сражался, чтобы пожирать. Пока я держался за надежду однажды вернуться домой, он держался за вкус крови. Наша связь не оборвалась, но с каждой новой битвой я видел, как тень всё сильнее ложится на его душу.

Недели растянулись в бесконечность, наполненную кровью и шумом. То, что когда-то начиналось как громогласный марш к славе, превратилось в медленное ползание через грязь и гниль. Дни сливались с ночами, ночи — с кошмарами, а затем и вовсе превращались в нечто ещё более страшное — пустые провалы, в которых время теряло всякий смысл.

Война тянулась за нами, словно незваный дух, вцепившийся нам в спины. Она шептала. Царапала. Питалась нами. Мы сражались под дождём, который жалил, словно тысячи игл, в грязи, поглощавшей целиком и сандалии, и человеческие тела, под палящим зноем, от которого сама земля покрывалась трещинами. Мы сражались без еды, без сна, без тепла. Каждый рассвет становился ещё одним шагом в багровое море, а каждый закат — попыткой выползти обратно, избитыми, опустошёнными, едва живыми.

Живые мало чем отличались от мёртвых.

А мёртвых…

Их было слишком много, чтобы помнить каждого.

Каждое движение отзывалось болью в костях. Суставы трещали, как пересохшее дерево. По ночам руки дрожали от того, что целыми днями не выпускали оружие. Я уже забыл, как звучит тишина. Мой разум покрылся мозолями от криков — наших, чужих, теперь это уже не имело никакого значения. Казалось, даже боги отвернулись от нас.

И всё же мы продолжали сражаться.

Не потому, что у нас был выбор. Его не было. Нельзя было уйти, нельзя было исчезнуть среди холмов. Был только путь вперёд. Только кровь. Только выживание. Единственная дорога домой лежала через врага. Через войну.

И у меня была причина.

Амара.

Её лицо жило в разбитых уголках моего сознания — мягкость её голоса, изгиб её улыбки, тепло её взгляда. Она была моим якорем. Моей причиной. Обещанием, которое я нёс с собой в каждую битву. Я поклялся вернуться к ней с золотом, подарить нам жизнь за пределами этой трясины крови и грязи. Эта клятва не давала мне развалиться на части, когда всё остальное уже начинало рушиться.

Поэтому я продолжал сражаться. Ради неё. Ради дома. Ради обещания, что за этой бесконечной войной нас ждёт что-то ещё.

Когда сумерки растеклись над лагерем, окрашивая небо в серо-лиловые оттенки, мы сидели, сгрудившись вокруг костра, который едва теплился. Слишком измученные, чтобы бояться. Слишком опустошённые, чтобы надеяться. Его дым тонкой струйкой поднимался вверх, будто одного порыва ветра хватило бы, чтобы он исчез. Совсем как мы.

Перед нами стоял Туртану, скрестив руки на груди. Его лицо оставалось непроницаемым. За его спиной глухо ворчал гром, а тяжёлые тучи наливались предгрозовым светом. Он был похож уже не на человека, а на самого бога войны — беспощадного и непреклонного.

Но дождя, который смог бы очистить это место, не будет.

Не будет прощения.

Будет только кровь.

Только выживание.

И ад, который ждет нас впереди.

— Вы двое.

Его голос хлестнул по лагерю, словно кнут — грубый, шершавый, как гравий. Палец метнулся вперёд, словно наконечник копья, указывая прямо на меня и Сальваторе.

У меня сжалась грудь. На одно мгновение я решил, что нас вызывают для наказания. Но мы сражались. Мы проливали кровь. Мы выстояли там, где другие погибли. Это ведь должно было что-то значить.

— Мы? — голос Сальваторе прозвучал напряжённо, хотя плечи он держал расправленными.

Туртану прищурился.

— А я что, вижу рядом с тобой ещё каких-то жалких ублюдков?

Челюсть Сальваторе напряглась.

— Нет, сэр. Не видите.

— Тогда живо притащили сюда свои задницы, пока я не решил, что зря трачу на вас своё дыхание.

Молния расколола горизонт, на мгновение окрасив лагерь серебром. Мы шагнули вперёд. Сандалии вязли в грязи, и каждый шаг казался тяжёлым, словно сам приговор.

Туртану долго изучал нас. Его взгляд был тёмным и нечитаемым, как у мясника, который оценивает кусок мяса перед тем, как пустить нож в ход.

Затем, без всякого предупреждения, он коротко кивнул.

— Вы сражались, как волки среди стада овец. Вы проливали кровь. Вы выстояли. И за это… сегодня вы возвыситесь.

Он подошёл ближе. Его тень накрыла нас, а голос загрохотал так, что, казалось, даже сама буря склонилась перед ним.