Я накрыл её руки своими, осторожно высвободил их и поднёс к губам. Медленно, неторопливо поцеловал каждый её костяшку — грубо, почти сурово, словно высекал клятву прямо в её костях.

— Даже если мне придётся ползти сквозь огонь, — поклялся я голосом, тёмным, как сама могила, — сквозь кровь, сквозь пасть самой смерти… я вернусь. Я не позволю этой войне заставить меня замолчать. Я буду сражаться до тех пор, пока мои руки не превратятся в сплошные раны, пока моё тело не станет пеплом. И даже тогда я всё равно доползу обратно к тебе.

Слёзы свободно катились по её щекам, оставляя блестящие дорожки, похожие на расплавленное стекло.

— А я буду ждать, — сказала она надломленным, дрожащим голосом. — Пусть пройдут годы. Пусть пройдёт целая жизнь. Я буду ждать, пока сама земля не примет меня.

Хотя война ещё не переступила порог нашего дома, я уже ощущал её тень рядом. Она сжималась вокруг моего горла — тяжёлая, ледяная, нашёптывая о копьях, вспарывающих плоть, о пылающих городах, обо всём, что она собиралась у меня отнять.

Но я не позволю ей забрать мою Амару.

Я не позволю ей опустошить меня.

Я пойду на войну.

И выберусь обратно из любого ада, который будет ждать меня впереди.

Ради неё.

Ради моей крови.

Ради хрупкого будущего, которое изо всех сил пыталось родиться, — высеченного в камне, запечатанного кровью и живущего в сердце, которое отказывалось умирать.

САЛЬВАТОРЕ

Меня разбудил тяжёлый запах ладана и мирры, повисший в воздухе, словно прогоркшая молитва жреца. И тепло тела Хелены, прижавшегося к моей груди.

Льняные простыни были прохладными, непривычно мягкими на влажной от пота коже. Под нами тихо стонала кедровая кровать; её ножки, вырезанные в форме львиных лап, протестующе поскрипывали, словно и она понимала, что груз, который мы на неё возложили, был тяжелее человеческой плоти.

На столе догорала бронзовая лампа, её пламя дрожало, будто боялось становиться свидетелем происходящего. В её свете оживали настенные фрески — расписанные боги и чудовища, чьи яркие глаза были устремлены на меня, словно безмолвные судьи того святотатства, в которое я сам себя окунул.

Ларец из слоновой кости стоял распахнутым настежь, а шёлковые ткани высыпались на пол драгоценными каскадами гранатового, лазурного и золотого цветов. Среди них поблёскивали браслеты и кольца; самоцветы рассыпали искры света, словно тысячу маленьких насмешливых лживых обещаний.

Хелена собирала их так же, как собирала мужчин. Не ради любви. Даже не ради красоты. Ради завоевания. Это были не сокровища, а трофеи. Добыча, которую можно было выбросить, как только голод становился не таким острым.

Я провёл ладонью по лицу. Кожа всё ещё поблёскивала от масла — того самого, которое прошлой ночью она растёрла между ладонями, а затем медленно распределила по моей груди и шее, прежде чем оседлать меня. Она двигалась с уверенностью верховной жрицы: покачивая бёдрами, позволяя чёрным волосам струиться по плечам, а её дыхание было густым от вина и желания. Она прикасалась ко мне с безупречной осторожностью, но в её прикосновениях не было нежности — только чувство собственности. Она брала меня так же, как брала всё остальное: неторопливо, умело, потакая собственным желаниям.

Её губы отдавали сладостью граната, когда накрыли мои. Ногти оставляли тонкие дорожки на моих рёбрах — достаточно острые, чтобы причинять лёгкую боль, и достаточно неглубокие, чтобы лишь дразнить. Она заставляла меня задыхаться, ругаться, умолять, а затем вновь заставляла замолчать своим телом, прижимая меня к постели, словно приливной волной, не знающей милосердия.

А когда всё закончилось, она отвернулась.

Она всегда так делала.

И я ненавидел это.

И всё равно оставался.

На столе бронзовое зеркало было прислонено к рассыпанным баночкам с сурьмой и опрокинутым флаконам духов. Я повернул голову и встретился взглядом со своим отражением.

На меня смотрел незнакомец.

Не мужчина.

Не брат.

Тень с моим лицом.

Сальваторе, — прошептала тишина. — Тебе здесь не место.

Но я заглушил этот голос ароматом духов, теплом её тела, всё ещё остававшимся рядом со мной.

Ах да.

Плоды войны.

Я лежал в постели собственного брата.

С его женой.

Вернее…

С его вдовой.

Кривая, ядовитая улыбка тронула мои губы.

Потому что грех вкуснее всего тогда, когда знаешь, что это яд, и всё равно выпиваешь его до последней капли.

Я овладел ею ещё до смерти Джулиана, когда она всё ещё носила его имя как доспех. А теперь, как и его земли, как и его наследие, она лежала подо мной без малейшего сопротивления.

Хелена не была женщиной, которую способно сломить горе.

Нет — она облачалась в него. Скорбь была её плащом — тяжёлым, нарочитым, театральным. Не бременем, а оружием. Она закутывалась в трагедию и носила её, словно клинок, сверкавший под шёлком и красотой.

Тени от лампы ползли по расписанным стенам, преследуемые огнём, а нарисованные боги и чудовища молча смотрели на меня. И я с горькой ясностью понимал одну истину: я был не более чем ещё одной фигурой в её игре.

И всё равно продолжал играть.

Её голос нарушил тишину — тихий, дрожащий, тщательно выверенный.

— Сальваторе… — хрипло выдохнула она, почти беззвучно. — Не уходи на войну. Я не хочу потерять и тебя.

Её глаза наполнились слезами — прозрачными, безупречными, повисшими на ресницах, пока она не промокнула их пальцами, столь же изящными, сколь и отточенными в этом представлении.

Моё сердце должно было разбиться.

Но вместо этого мне было любопытно.

Я дал ей то, чего она хотела. Слова — гладкие, как шёлк, и пустые, как дым.

— Эта война не заберёт меня, — тихо произнёс я, глядя ей прямо в глаза и произнося ложь. — Не так, как она забрала Джулиана.

Тогда она прижалась ко мне, дрожа так, словно только сейчас горе наконец добралось до её костей. Было ли это настоящим… или очередным слоем её игры — я больше не мог понять. Возможно, уже и она сама не могла.

Но когда она услышала пустоту в моём голосе — когда почувствовала, что я не уступлю тому, чего она от меня требовала, — что-то в ней изменилось.

Слёзы исчезли.

Скорбь соскользнула с неё, словно сброшенная маска.

На её месте вспыхнула ярость — резкая, внезапная, окрасившая её щёки.

Она отвернулась от меня, прижимая к груди алую простыню, будто это были доспехи. Затем одним плавным движением соскользнула с кровати. Шёлк упал к её ногам, словно кровь, пролитая у алтаря.

Обнажённая, ничуть не смущённая, она пересекла комнату и села на низкий табурет с непринуждённостью королевы, занимающей свой трон. В золотистом свете лампы она казалась воплощением самого желания — опасной, почти божественной. Взяв щётку, она медленно провела ею по своим длинным льняным локонам. Каждое движение было неторопливым, выверенным, словно часть давно отточенного ритуала.

Женщина, способная так же легко сбросить с себя скорбь, как и шёлковую ткань.

И, помоги мне боги… грудь сдавило вовсе не чувством вины.

Желанием.

— Если бы ты любил меня, — сказала она, даже не оборачиваясь, — ты бы меня не оставил.

Щётка продолжала медленно скользить по её волосам привычными движениями.

Но настоящим оружием был её голос.

Ах, Хелена…

И её проклятое умение очаровывать.

Она всегда знала, когда надавить, а когда отступить — ровно настолько, чтобы постепенно разрушить меня, даже не прикасаясь. Она в совершенстве овладела искусством влияния, искусством удерживать власть, не пытаясь схватить её руками. Моя власть над ней никогда не была прочной, но я не мог позволить ей это увидеть. Не мог позволить ей понять, насколько легко она способна меня сломать.