Осталось только одно имя, которое всё ещё отзывалось во мне теплом.

Лазарус.

ЛАЗАРУС

Первые лучи рассвета разлились над полями, окрасив ячмень в бледно-золотой цвет. Роса мерцала на колосьях, дрожа так, словно сама земля только начинала пробуждаться.

Домик ждал там, где земля встречалась с горизонтом, — маленький, знакомый и до боли неизменный. Глиняные стены покрывали трещины времени, а крыша была аккуратно залатана заботливыми руками. Из трубы поднималась тонкая струйка дыма, мягко завиваясь в прохладном утреннем воздухе, словно молитва, которая спустя год всё ещё не покинула небеса.

Они были живы.

Боги…

Они были живы.

— Амара! — мой голос нарушил утреннюю тишину. — Мама! Я дома!

Мои слова прокатились над полями, вспугнув стаю голубей с крыши. Их крылья вспыхнули белизной в лучах солнца, прежде чем птицы скрылись в светлеющем небе. Я бросился вперёд. Под сандалиями была твёрдая земля, воздух пах солью и влажной почвой. С каждым шагом я всё сильнее ощущал тяжесть дорожного мешка за спиной, меча у бедра и собственного неверия, гулко бившегося в груди.

Дверь распахнулась.

На пороге стояла моя мать. В её волосах прибавилось седины, а ладони были прижаты ко рту. Её широко распахнутые глаза сияли всем тем временем, которое мы провели в разлуке.

Но прежде чем она успела сделать хоть шаг, её оттолкнула другая фигура.

Амара.

Она босиком бросилась ко мне. Подол её льняной туники скользил по земле, а утренний свет играл в тёмных волосах. На одно мгновение мне показалось, что это всего лишь видение — одно из тех, что преследуют солдат после слишком многих бессонных ночей. Но уже в следующий миг она налетела на меня.

Тёплая.

Настоящая.

Живая.

Я поймал её, и сила удара выбила воздух из моих лёгких. Она прижалась ко мне так же, как всегда, словно боги создали её именно для той пустоты, что находилась у меня под рёбрами.

— Лазарус… — прошептала она дрожащим голосом.

Я прислонился лбом к её лбу и поцеловал её.

Этот поцелуй не был нежным или выверенным. Он родился из слишком долгого ожидания, из крови, выживания и отчаянного желания не умереть, не испытав этого снова. Её губы дрожали на моих, отдавая солью, утренним воздухом и чем-то мучительно человеческим после стольких смертей.

Её руки скользнули по моей шее, зарылись в волосы, и я почувствовал дрожь её пальцев — страх, что я всё ещё могу исчезнуть. Я крепче прижал её к себе, положив ладони ей на спину поверх тонкой льняной ткани. Её запах — дым, ячмень и едва уловимый мёд — захлестнул меня, такой знакомый, что у меня закружилась голова.

Когда я наконец отстранился, то взял её лицо в ладони. Её щёки раскраснелись, губы припухли от поцелуев, а глаза блестели от слёз, которые она сдерживала всё это время. Время не сделало её слабее. Оно закалило её, сделало сильнее, сделало настоящей.

— Ты здесь, — прошептала она дрожащим голосом. — Лазарус… Я думала, что потеряла тебя. Думала, что больше никогда тебя не увижу.

— Ты никогда меня не потеряешь, — сказал я, проводя большим пальцем по её нижней губе. — Ни в этой жизни. Ни в следующей. Мы с Сальваторе привели наших солдат к победе. И я вернулся. Для тебя.

Она улыбнулась сквозь слёзы и снова поцеловала меня. На этот раз медленнее, глубже, словно вкладывала в этот поцелуй всю свою любовь, всю свою боль и всё своё желание жить.

И я позволил этому поглотить себя.

Когда мы наконец отстранились друг от друга, она прислонилась лбом к моему лбу, пытаясь перевести дыхание.

— Я так счастлива, что ты вернулся.

— А я благодарен за то, что снова дома, — тихо ответил я, засовывая руку под тунику. — И я кое-что принёс для нас.

Я достал мешочек с золотом. Монеты тихо звякнули, когда я протянул его ей.

— Я добыл нашу главную награду. Вот обещанное золото.

Она посмотрела на него лишь одно короткое мгновение, а потом снова подняла на меня взгляд — мягкий и спокойный.

— Мне не нужны богатства, Лазарус. Мне нужен только ты.

— Ты — причина, по которой я сражаюсь. Причина, по которой возвращаюсь. Причина, по которой дышу, — прошептал я, убирая выбившуюся прядь волос ей за ухо. — Будь у меня возможность, я подарил бы тебе целое царство. Но это… это поможет нам. Мы починим крышу. Купим себе немного времени. Нам будет что есть, и мы сможем пережить холод. И я снова увижу твою улыбку.

Я обнял Амару за плечи, и вместе мы направились к дому.

На одно короткое мгновение всё снова стало правильным. В воздухе стоял запах ячменя, она согревала меня своим теплом, а ветер с моря шелестел в полях.

Но где-то глубоко внутри уже пустило корни что-то холодное.

Слова Туртану не остались позади.

Они следовали за мной, словно призраки.

Твой отец не был героем войны. Твоя мать солгала.

Я прошёл через войну, чтобы вернуть честь имени, которое, возможно, даже не принадлежало мне.

И теперь, когда в моих руках было золото, а на коже ещё не высохла чужая кровь, больше всего на свете я хотел узнать правду.

Моя мать стояла в дверях, небрежно набросив на плечи шаль. Сквозь распахнутые ставни в дом лился мягкий золотистый утренний свет. Её глаза были полны слёз, когда она потянулась ко мне.

— Сынок, — прошептала она. — Боги вернули тебя домой.

Я шагнул в её объятия, но их тепло не смогло согреть меня. Слова Туртану пульсировали у меня в голове, словно рана, которая никак не хотела затягиваться.

Когда она отстранилась, её ладони ещё на мгновение задержались на моём лице.

— Твой отец гордился бы тобой, — тихо сказала она. — Он погиб, сражаясь за Угарит, а ты вернулся домой с победой.

— Мама.

Мой голос прозвучал спокойнее, чем я себя чувствовал.

— Нам нужно поговорить. Я должен узнать, кем был мой отец.

Её улыбка дрогнула, а морщинки вокруг губ стали глубже.

— Что ты такое говоришь, Лазарус? Твой отец был героем войны. Он погиб в бою.

Амара подошла ближе, пытаясь разрядить напряжение.

— Пойдёмте в дом, — мягко сказала она. — Тебя так долго не было. Давай сначала поедим.

Она прижалась губами к моей щеке, и на одно короткое мгновение я снова поймал её губы своими — безмолвное обещание, лёгкое, как дыхание.

В доме пахло дымом и свежим хлебом. Мама выставила на стол всё, что у неё было: ещё тёплые ячменные лепёшки из очага, козий сыр с мёдом, финики, инжир и небольшой кувшин разбавленного вина. Амара молча разломила хлеб, и я заметил, как едва заметно дрожат её руки.

Я сел за стол. Стул тихо скрипнул под моим весом. За окном ячмень сиял под солнцем. Внутри же дом казался холоднее любого военного лагеря.

Я посмотрел на мать.

— Как звали моего отца?

Её пальцы замерли на хлебе.

— Лазарус, — тихо сказала она, не поднимая на меня глаз. — Не знаю, что ты услышал, но твой отец погиб как герой.

— Я спросил, как его звали, мама.

Мой голос оставался ровным, но эти слова словно рассекли воздух надвое.

— Всю свою жизнь я верил твоим рассказам. Но Туртану сказал, что знает каждого человека, который когда-либо сражался за Угарит. И моего отца среди них не было.

Наступившая тишина длилась всего мгновение.

Но сказала больше, чем она когда-либо говорила.

Она замешкалась.

Ровно настолько, чтобы ложь успела вдохнуть.

— Прошло столько лет, — едва слышно произнесла она. — Разве это теперь имеет значение?

— Для меня — имеет.

Табурет соскользнул по глиняному полу, когда она поднялась. Она отвернулась к очагу, хотя стоявший там котёл уже давно был тёплым. Её руки нащупали деревянную мешалку, словно движение могло защитить её от правды.

— Он был хорошим человеком, — тихо сказала она. — Он любил эту землю. И любил тебя.