— Надеюсь, теперь над этим городом наконец воцарится мир.

Улыбка мальчика стала серьёзной. Он ненадолго прижал пальцы ко лбу в коротком молитвенном жесте, а затем поспешил обратно к отцу.

Мы пошли дальше. Амара взяла меня за руку, и её тёплое прикосновение немного успокоило меня. Голоса за нашими спинами постепенно растворились в шуме ветра и рокоте прибоя.

Когда мы добрались до берега, дышать стало легче. Морской ветер трепал волосы Амары, а солёный воздух наполнял лёгкие. Волны с грохотом разбивались о камни. Впервые с самого утра мне показалось, что мир наконец перестал давить своей тяжестью и позволил нам просто почувствовать, что мы всё ещё живы.

Амара расстелила на песке плетёную ткань и расставила на ней миски с тушёным кроликом, лепёшки, небольшой кувшин с вином и горсть инжира, который принесла из дома. Я воткнул факел в песок, и его ровное пламя окрасило берег мерцающим золотистым светом.

Я уже собирался сесть и потянуться за лепёшкой, когда Сальваторе вдруг схватил Амару за руку.

— Подожди…!

Она ахнула и рассмеялась, когда он резко поднял её на ноги. А затем, с громким криком, вспугнувшим чаек, он потащил её прямо в море.

Она вскрикнула, когда волны накрыли их ноги, а её смех разнёсся над водой. Сальваторе зачерпнул ладонью морскую воду и плеснул в неё, впервые за сегодняшний день широко улыбаясь.

— Давай, Лазарус! — крикнул он сквозь шум прибоя. — Не сиди там, как старик!

Я сбросил сандалии. Под босыми ногами песок оказался прохладным и влажным. Я побежал следом за ними.

Холодная морская вода обожгла кожу, на мгновение перехватив дыхание, а затем вернула его вместе с запахом соли, ночного моря и самой жизни.

Мы брызгались, боролись, кричали и смеялись, словно снова стали мальчишками. Наш смех разлетался над тёмной водой.

На какое-то время всё стало неважным.

Война.

Горе.

Ложь.

Шум волн заглушил всё это.

Позже мы сидели у костра, сложенного из выброшенных морем коряг. Пламя потрескивало под солёным ветром. Над морем висела полная луна, рассыпая серебристый свет по тёмной воде. Волны размеренно накатывали на берег, а мы втроём сидели рядом и по очереди передавали друг другу кувшин с вином.

Впервые за долгие месяцы я почувствовал что-то похожее на покой.

Мы ели, пока миски не опустели. Густое рагу из кролика, приправленное ароматными травами, пропитало лепёшки горячим бульоном. Воздух пах дымом, солью и жареным мясом. Амара стояла у самой кромки воды и промывала миски, а её тихий смех доносился до нас вместе с шумом прибоя.

Голос Сальваторе негромко прозвучал сквозь потрескивание костра.

— Помнишь тот день на рынке, когда нас снова нашли те старшие парни?

Я улыбнулся.

— Какой именно? Кажется, они находили нас каждый день.

Он тихо усмехнулся и покачал головой.

— Тогда их было больше всего. Человек десять. Они окружили нас со всех сторон.

Я сразу вспомнил тот день.

Узкий переулок за пекарней.

Пыль, поднимавшаяся из-под ног.

Металлический привкус крови во рту.

— Мы продолжали драться, — сказал я. — Неважно, сколько ударов они наносили. Мы просто… продолжали сражаться.

Сальваторе улыбнулся, и в отблесках костра на мгновение показался прежний он.

— Тебе тогда разбили губу. А я два дня почти ничего не видел одним глазом.

Амара вернулась от воды. Подол её льняной туники намок, а в руках она несла чистые миски.

— Вы двое и ваши бесконечные драки в детстве, — сказала она с улыбкой, ставя посуду на покрывало. — Почти каждую неделю возвращались домой избитые.

— А ты каждый раз нас лечила, — сказал Сальваторе, и его голос заметно смягчился.

Она рассмеялась.

— Чтобы на следующий день вы снова полезли в драку.

— Бесконечный круг, — тихо сказал я. — Подраться. Залечить раны. И снова подраться.

Сальваторе посмотрел на меня через костёр.

В его взгляде было тепло.

Что-то сильное.

Невысказанное.

То, что пережило каждый шрам и каждый прожитый год.

— Именно тогда всё и началось, — тихо сказал он. — Наша связь. Ты, я и Амара. Мы очень рано поняли, что если мир хочет сбить нас с ног, значит, подниматься мы будем вместе.

Я поднял кувшин, в котором мерцало отражение костра.

— Тогда выпьем за это.

Сальваторе тоже поднял руку с кувшином.

— За драки, которые сделали нас теми, кто мы есть. И за руки, которые каждый раз снова ставили нас на ноги.

Амара улыбнулась и покачала головой. Ветер подхватил её смех и унёс в ночную темноту. И на одно короткое мгновение действительно показалось, что теперь всё наконец будет хорошо.

Я посмотрел на них.

На двух самых важных людей в моей жизни.

Сальваторе — такой же яростный, как огонь.

И Амару — тихое сердце, которое всегда удерживало нас вместе.

Пламя окрашивало их лица в золотой цвет. Они выглядели живыми, открытыми, без привычной настороженности.

— Что бы ни случилось, мы всегда будем друг у друга, — тихо сказал я. — Мы втроём. Навсегда.

Амара протянула руку через костёр. Её пальцы, согретые теплом огня, коснулись сначала моей ладони, а затем ладони Сальваторе.

— Никто и никогда не сможет нас разлучить, — прошептала она.

Наши руки сомкнулись над огнём, а их тени слились в одну. Где-то позади шумело море, словно сами боги стали свидетелями клятвы, которую мы дали под светом луны.

И в тот момент я верил.

Верил, что мир наконец проявил к нам милосердие.

Но милосердие было ложью, которую боги дарят людям перед тем, как отнять у них всё.

А под таким небом мир никогда не длится долго.

ЛАЗАРУС

Утро ворвалось в мои сны, словно разбитое стекло — острое, ослепительное и слишком яркое, чтобы ему доверять.

Солнечный свет растекался по песку расплавленным золотом, отражаясь от неподвижной морской глади. Воздух пах солью, кедровым дымом и вчерашними углями, и на мгновение мне почти показалось, что боги наконец простили нас.

Рядом со мной спала Амара, закутавшись в плащ лишь наполовину. В её волосах запутался песок. Я осторожно смахнул несколько песчинок с её щеки. Она едва заметно пошевелилась, улыбнулась во сне и снова уютно устроилась в тепле.

Неподалёку от догорающего костра, широко раскинув руки и ноги, спал Сальваторе. Даже во сне его лоб оставался нахмуренным, словно война по-прежнему не отпускала его.

Я поднялся на ноги. После ночи на холодной земле всё тело ломило. От костра остались лишь почерневший пепел и слабый запах гари. Я разворошил его носком сандалии, наблюдая, как тонкие серые струйки дыма поднимаются вверх и растворяются в утреннем свете.

Амара собрала остатки нашего ужина — лепёшки, инжир — завернула их в льняную ткань. Она двигалась спокойно и уверенно. Давным-давно она научилась сохранять твёрдость рук, даже когда вокруг рушился весь мир.

Внезапный судорожный вдох нарушил тишину.

Сальваторе резко проснулся. Его грудь тяжело вздымалась, а взгляд лихорадочно метался, будто он ожидал увидеть врагов, появляющихся из-за дюн. Только найдя глазами меня, он постепенно успокоился.

Он тихо застонал и потер висок.

— Клянусь богами… это вино было настоящим ядом.

Амара негромко рассмеялась.

— Когда вернёмся домой, я приготовлю тебе отвар.

Её голос звучал мягко, но в нём слышалась привычная забота человека, который произносил эти слова уже бессчётное количество раз.

Она разломила лепёшку и протянула каждому из нас по куску.

Мы ели на ходу, ступая босыми ногами по прохладному песку, пока за нашими спинами тихо шумело море.

Впервые за долгие годы тишина между нами не была тяжёлой.

Это был покой.

Хрупкий.

Но настоящий.

Не тот, который дарят золото или пиры, а тот, что рождается после того, как ты пережил то, что должно было тебя убить.