Солнце низко висело над Угаритом, заливая последним светом глиняные крыши домов. Жара уже начала спадать, но в воздухе всё ещё ощущались соль и запах дыма. Я стоял возле дома, сандалии утопали в земле, и смотрел на поля, бледные в вечернем свете и колышущиеся под ветром за деревенской окраиной.

Тишина должна была успокаивать, но этого не происходило. В голове всё ещё звучал голос матери после утреннего разговора — её дрожащие руки, её отказ назвать имя моего отца. Каждый раз, закрывая глаза, я видел, как она смотрела на меня, словно сама правда могла разрушить нас обоих, если её произнести вслух.

Ветер сменил направление, принеся запах моря. И тогда я услышал его — ровный стук копыт по каменной дороге, быстро приближавшийся к дому.

Я нахмурился и повернулся на звук. Ни один торговец не стал бы так гнать лошадь в этот час.

Над дорогой поднялась золотистая пыль, и сквозь неё появился всадник. Его плащ развевался на ветру, а лошадь тяжело дышала, вся покрытая потом.

Ещё до того, как я увидел его лицо, я понял.

Сальваторе.

Но что-то в том, как он ехал, заставило мой желудок болезненно сжаться. Безрассудно. Отчаянно. Будто он убегал от чего-то невидимого.

Он резко осадил коня прямо передо мной. Жеребец громко фыркнул, тёмная пена покрывала его губы, а белки глаз были широко раскрыты. Руки Сальваторе дрожали на поводьях, дыхание было тяжёлым и рваным.

— Сальваторе…

— Не надо, — хрипло оборвал он меня, спрыгивая с седла.

Кожаные ремни заскрипели, его сандалии с силой ударились о землю, подняв облачко пыли.

Он выглядел… разбитым.

Туника висела на нём лохмотьями. Лён пропитался потом, грязью и полосами засохшей крови, ставшей цвета ржавчины. Волосы, которые раньше он с гордостью собирал назад, теперь свободно спадали на лицо, касаясь короткой бороды на подбородке. Его тёмно-синие глаза, лихорадочно горящие под слоем грязи, пылали яростью и отчаянием. От него пахло лошадью, пылью и солью, но под всем этим чувствовалось нечто более резкое — запах стыда и отголосок ярости, которой больше некуда было вырваться.

Я сделал шаг к нему.

— Что случилось?

Он медленно поднял голову. В его глазах читалась усталость, выжегшая всё остальное.

— Мой худший кошмар, — хрипло ответил он. — Теперь всё кончено, Лазарус.

На мгновение весь мир будто замер.

Даже ветер стих.

Потом его плечи опустились, словно на них всё ещё давила тяжесть родного дома и ярость отца.

— Отец отрёкся от меня, — сказал он. Каждое слово звучало так, будто вновь вскрывало старую рану. — Запретил мне носить его имя. Запретил считать себя его сыном.

Его взгляд скользнул к ячменным полям, но он будто ничего не видел.

— Он обо всём узнал, — продолжил он уже тише. — О моём разжаловании. О людях, которых я погубил. О Хелене. О каждом моём позоре.

Его челюсть сжалась так сильно, что на щеке дёрнулась мышца.

— Он сказал, что я больше не его сын. Лишил меня имени. Титула. Всего. Теперь у меня ничего не осталось.

Я сглотнул и шагнул к нему прежде, чем тишина успела стать невыносимой.

— Пойдём.

Я подхватил его под руку.

Он тяжело навалился на меня.

Тяжелее любых доспехов.

Тяжелее чувства вины.

Вместе мы переступили порог дома, погружённого в полумрак.

Его туника коснулась моей руки — жёсткая от засохшей крови и влажная от пота.

— Не переживай, Сальваторе, — слова вырвались раньше, чем я успел их обдумать. Слишком быстро. Слишком отчаянно. Словно я мог сделать их правдой. — Значит, пришло время начать всё сначала, правда? Мы выиграли войну. Теперь у меня есть золото. Его хватит нам обоим. Мы разделим его. Мы справимся. Вместе, брат.

Это обещание повисло между нами, хрупкое, как паутина, дрожащая на ветру.

Мы вошли в дом, где воздух был наполнен запахом кролика, тушившегося над жаровней. Дым медленно поднимался к низкому потолку, цепляясь за оштукатуренные стены.

Амара обернулась от очага. В её руке всё ещё был нож, лезвие которого блеснуло в свете лампы. Подол льняной туники скользнул по утоптанному земляному полу, когда она поспешила к нему.

Её глаза расширились.

— Сальваторе… ты выглядишь просто ужасно.

Она отложила нож в сторону и потянулась к нему.

— Садись. Дай мне осмотреть твои раны.

Он отшатнулся, почти инстинктивно.

— Я в порядке, Амара. Не трать на меня силы.

Я внимательно посмотрел на него в тусклом свете лампы. Челюсть уже начала наливаться багрово-синим, на виске запеклась кровь. Костяшки пальцев были содраны до мяса, кожа лопнула от ударов обо что-то куда твёрже человеческой плоти.

— Ты уверен? — тихо спросил я. — Выглядишь так, будто тебя горы пожевали и выплюнули обратно.

Он коротко, пусто усмехнулся, но тут же поморщился — боль пронзила рёбра.

— Мы с отцом подрались, — наконец сказал он. — И не на словах.

У меня сжалось сердце.

— Он снова тебя избил?

Губы Сальваторе искривились в горькой усмешке.

— Он избил меня до крови. Кулаки, крики, кровь на полу. А потом отрёкся от меня. Сказал, что я для него больше никто. Что я больше не его сын.

В комнате повисла тишина.

Даже похлёбка на жаровне словно притихла — бульканье сменилось едва слышным шипением, будто сам дом задержал дыхание.

Амара прочистила горло.

— Кажется, у меня есть идея, — сказала она спокойным, но решительным голосом. — Почему бы нам сегодня вечером не сходить к морю? Поужинаем под звёздами. Вы оба вернулись домой… Думаю, это стоит отпраздновать.

Не успел я ответить, как она уже принялась за дело.

Быстро.

Уверенно.

Её сандалии тихо зашуршали по тростниковому коврику, пока она снимала горшок с жаровни, раскладывала тушёного кролика с травами по глиняным мискам и накрывала их льняной тканью, чтобы еда не остыла. Затем она взяла со стола лепёшки, завернула их в ткань, наполнила небольшой кувшин вином и сложила всё в плетёную корзину.

В каждом её движении чувствовалось спокойное, почти отчаянное желание прогнать печаль из этого дома.

Это была хорошая идея.

После утреннего разговора с матерью, отказавшейся говорить об отце, и после всего, что произошло с Сальваторе, мысль о море казалась настоящей передышкой.

Когда мы вышли из дома, сумерки уже сгустились, окрасив небо в глубокий индиговый цвет. Над крышами домов мерцали первые звёзды. С единственным факелом в руках мы направились к берегу.

Воздух был наполнен запахом тёплой глины, свежескошенного зерна и дыма, поднимавшегося из очагов за открытыми дверями. В загонах тихо копошились куры, собаки провожали нас настороженными взглядами. Впереди размеренно шумело море.

За последними домами дорога уходила к побережью. Море ждало нас — спокойное, бескрайнее, отражавшее последние отблески заходящего солнца.

Соседи поднимали головы, когда мы проходили по узким улочкам. Свет факела скользил по оштукатуренным стенам и глиняным дворикам. Женщина, промывавшая зерно в большом тазу, остановилась и помахала нам рукой. Браслеты на её запястьях блеснули в угасающем свете.

— Лазарус! Ты вернулся с войны! — крикнула она, широко улыбаясь.

— Вернулся, — ответил я, подняв факел. — Мы с Сальваторе оба наконец дома. И всё ещё живы.

Пожилой рыбак, сидевший неподалёку и чинивший сеть, отложил работу и прикрыл ладонью глаза от света.

— Значит, боги благоволят вам, — сказал он. — Сегодня Угарит гордится вами.

Из-за его спины выбежал мальчишка лет двенадцати. Босые ноги громко застучали по утоптанной земле, а глаза сияли от восторга.

— Говорят, ты сразился с самим военачальником! — почти шёпотом сказал он. — И сам его убил!

Я тихо рассмеялся и взъерошил ему волосы.

— Истории становятся всё невероятнее с каждым пересказом. Это была долгая и кровавая война. Я просто рад, что она закончилась.

Я посмотрел на море, где горизонт всё ещё алел в лучах заката.