«Утраченная в пустоте, услышь мой зов.

Милостью теней и падением смертных переступи завесу, внемли моей мольбе — вернись и вновь вдохни жизнь, будь связана со мной.»

Звук моего голоса наполнил тишину — хриплый, дрожащий.

Амара не пошевелилась.

Тени — да.

Любовь.

Агония.

Страдание.

Те самые три муки, от которых она когда-то освободила меня, — и теперь именно они стали ценой за её возвращение.

Я отдал бы их все.

Шаг IV.

Когда ребёнок сделает свой первый вдох, утраченная душа вновь обретёт жизнь — обновлённая, лишённая воспоминаний и целостная.

Если кормление теней прошло безупречно, ребёнок вырастет, не тронутый тьмой.

Если же ритуал даст сбой, ребёнок родится пустым, вечно тянущимся к прошлому, которому не сможет дать имени.

Но чернила Фолианта не остановились на этом. Новые строки поползли по пергаменту, словно их выводила сама живая тень.

Знай: тот, кто связывает, не сможет разорвать эту связь.

Когда душа вернётся, она будет нести в себе часть того, кто её связал, и он будет чувствовать биение её сердца как своё собственное.

Каждая радость, каждый страх, каждая боль будут разделены через саму бездну, пока смерть не заберёт его или пока тени не сжалятся и не разрушат эту связь.

Моя рука дрогнула над страницей.

Вернуть её означало навсегда отказаться от покоя — чувствовать её смех и её страдания внутри себя, пока однажды я не сломаюсь.

Это была вечная любовь, превращённая в наказание.

И всё же я знал, что сделаю это.

Шаг V.

Хотя перерождённые души не сохраняют воспоминаний, любовь — это рана, которая никогда не заживает.

Когда утраченная душа вновь встретит ту, которую когда-то любила, тени всколыхнутся; вспыхнет искра — сон, шёпот узнавания.

И в это мгновение завеса истончится, и узор начнёт повторяться вновь.

Я опустил взгляд на неё, на тело, которое когда-то хранило ответы на все вопросы, в которых я когда-либо нуждался.

Любовь — это рана, которая никогда не заживает.

Я провёл большим пальцем по костяшкам её пальцев. Теперь они были холодными.

Тени зашевелились, охваченные тревогой.

Даже они боялись того, о чём я думал.

Примечание: девять лун можно свернуть в семь ночей, но выдержать это способен лишь Повелитель Теней, достигший высшего мастерства. Попытаешься сделать это слишком рано — и тени обратятся против тебя, разрывая плоть и душу, пока их ярость не иссякнет и агония не утихнет.

Мой голос сорвался, когда я вслух прочитал последнюю строку.

Я не был мастером. Я едва понимал, во что превратился.

Но я не мог позволить ей навеки остаться в земле.

Факел рядом со мной задрожал, его пламя склонилось почти к самому древку, словно боялось быть свидетелем происходящего.

Эти слова врезались в меня — прекрасные и чудовищные, обещание, завёрнутое в мучение.

И пока тени шептали: ты ещё не готов, моё сердце сквозь стиснутые зубы отвечало: однажды буду.

Амара неподвижно лежала рядом со мной. Её лицо было бледным под холодным взглядом луны, а губы слегка приоткрыты, словно ждали моего дыхания. Воздух вокруг неё уже терял своё тепло.

Я мог вернуть её. Фолиант показал мне как. Девять месяцев питать тени — любовью, агонией, страданием — отдавая всё в безупречной мере. Мать на первых месяцах беременности. Душа, ожидающая нового вместилища.

Это было возможно.

Но не пока Сальваторе был жив.

Если Сальваторе узнает, что я собираюсь сделать, он будет преследовать её через каждое чрево, через каждую жизнь, пока от неё не останется ничего.

Я отрезал кинжалом прядь её волос и прижал её к сердцу.

— Прости меня, — прошептал я. — Я сохраню её, пока не стану достаточно сильным, чтобы вернуть тебя домой… пока не смогу защитить то, что однажды не сумел спасти.

Затем я положил Фолиант Теней её отца рядом с её телом и прижал его к её груди.

— Он будет оберегать тебя, — сказал я. — Пока я не вернусь.

Я засыпал её землёй, горсть за горстью. Почва была прохладной и тяжёлой, липла к моим пальцам, заполняя тишину между каждым вдохом. Когда от неё больше ничего не осталось видно, я прижал ладонь к могиле и рухнул на землю. Моё горло саднило от горя, слишком огромного, чтобы его можно было вынести. Серебряные слёзы струились по моему лицу, прожигая дорожки на коже. Я прижался лбом к земле, широко раскинув окровавленные руки, словно ещё мог дотянуться до неё сквозь толщу почвы.

— Любовь моя, — прохрипел я, и голос вырывался из самой глубины моего существа. — Однажды… когда силы больше не будут меня подводить, когда от тела Сальваторе останутся лишь руины, когда каждая тень склонится перед моей волей… я верну тебя. Ты моя. Только моя. Я не прикоснусь ни к одной другой женщине. Я останусь один до того дня, когда ты вернёшься.

Я заставил себя подняться. Каждая мышца дрожала, каждый вдох обжигал грудь огнём. Казалось, из моего тела вырезали всё, кроме ярости. Только ярость удерживала меня на ногах — ярость и обещание, горевшее жарче проклятий, ползущих по моим венам.

Я поднял лицо к бескрайней тьме.

— Однажды, — поклялся я, и мой голос дрожал, но был твёрдым, как железо, — я запру Сальваторе в его собственном Фолианте Теней. Я свяжу его так же, как мы связали Северена. Я заточу его во тьме, пока от его имени не останется лишь эхо. Каждый крик, каждую каплю боли, которую он мне причинил, я верну ему десятикратно. Он заплатит за мою мать. За Амару. За всех, кого он вырезал. Он захлебнётся в собственной тьме.

В ответ была лишь тишина.

А затем раздался смех.

Сначала тихий, он выползал из самых дальних уголков рощи, а затем всё нарастал, пока не заполнил мою грудь, мой череп, мои вены. Тени заскользили сквозь меня, их шёпот накладывался друг на друга, насмешливый —

Нет. Ты никогда не уничтожишь его. Ты никогда не сотрёшь его. Вместе вы с Сальваторе создадите нечто более великое, чем Северен когда-либо мог вообразить.

Их голоса сомкнулись вокруг моего горла, словно цепи.

Вы связаны. Вы прокляты. Ты не свободен от него — и никогда не будешь.

Следом пришло эхо Северена, его смех, сочившийся со страниц его Фолианта.

Восстанете вместе. Падёте вместе. Умрёте вместе.

Я отшатнулся от могилы. К горлу подкатила желчь, слёзы всё ещё жгли мои щёки. Я снова и снова клялся, что докажу им обратное, что вырву Сальваторе из своей жизни и похороню его так глубоко, что даже тени не смогут до него добраться.

Но когда я, пошатываясь, ушёл в ночь, их смех последовал за мной.

И где-то глубоко внутри меня, там, где всё ещё жило проклятие, я боялся, что они могут оказаться правы.

ЛАЗАРУС

Даже спустя пятьдесят лет море всё ещё смердело кровью.

Соль въедалась в шрамы, иссекавшие мою плоть, а ветер с Ассирийского моря отдавал железом и воспоминаниями. Прошло полвека с тех пор, как я выбрался из Дредхолда — сломленный, отмеченный, увенчанный тьмой. Полвека с тех пор, как мы с Сальваторе залили этот мир кровью, пока даже боги не отвернули от него свои лица.

И ради чего?

Когда-то Угарит был жемчужиной побережья, его известняковые стены сияли под солнцем, словно кость. Гавань была полна кораблей с Кипра и из Сидона; кедр, медь и вино заполняли его склады. На рассвете жрецы воскуряли благовония, и запах масла и дыма горящего ячменя плыл над морем.

Теперь это был труп города, цепляющийся за прибрежные скалы, — город призраков.

Сначала пришли морские налётчики — люди моря под чёрными парусами. Их корабли были покрыты смолой и солью. На рассвете они ворвались в гавань, рубили швартовы, поджигали амбары, тащили женщин и бронзу на свои суда ещё до того, как на сторожевых башнях успевали зажечь сигнальные огни. Маяки вспыхивали вдоль мыса, но ни один бог не откликался. Они никогда не откликались.