— Первый готов, — тихо сказал он.

Я посмотрел мимо него, на детей — их смех исчез, а лица были подняты вверх в растерянности. Один из них заплакал, а другая позвала мать. Боль в моей груди разгорелась так сильно, что я возненавидел её.

— Прекрасно, правда? — тихо произнёс Лазарус. — Чистая радость. Не тронутая ничем.

Я заставил себя улыбнуться.

— Прекрасно, — сказал я, хотя это слово ощущалось на языке как пепел.

Когда мы шли обратно к прибрежным скалам, тени следовали за нами, шепча десятками голосов, проскальзывавших между нашими мыслями.

— Кормите нас. Кормите нас снова. Сначала радость, потом скорбь. Сосуды должны испить всё, чем может истекать сердце.

Ветер хлестал вокруг нас, унося их слова в ночь.

Лазарус крепко прижимал сосуд к груди, и его сияние просачивалось сквозь складки плаща.

Когда мы вернулись в дом, он поставил его на стол рядом с Фолиантом. Тени собрались вокруг него, словно мотыльки, летящие на пламя. Их гул заполнил комнату — звук, находившийся где-то между сердцебиением и рычанием.

Я стоял рядом с ним, молча глядя на то, что мы забрали.

Сосуд светился ровным, живым светом. Смех, который мы украли, всё ещё эхом отдавался у меня в голове.

Мне хотелось раздавить его.

Не как радость.

А как утрату.

Мой голос нарушил тишину.

— Ты знаешь, что сказали тени, — тихо произнёс я. — О нашей связи. Её нужно восстановить.

Он медленно повернулся ко мне.

— И ты думаешь, что это возможно?

Я стиснул челюсти.

— Это должно быть возможно.

Лазарус рассмеялся — глухо, надломленно.

— Ты думаешь, это можно просто вернуть? После всего? Думаешь, я забыл, что ты у меня отнял?

Свет факела дрожал между нами, окрашивая его лицо янтарём и тенью.

— Ты отнял у меня всё. Амару. Мою мать. Мою жизнь. Ты заковал меня во тьме и забрал с собой в Дредхолд. Чтобы исправить то, что было разрушено, потребуется нечто большее, чем сосуд со смехом.

Я выдержал его взгляд, не дрогнув.

— Тогда нам придётся с чего-то начать.

Голос Лазаруса сорвался, едва сдерживая бушевавшую внутри ярость.

— Ты думаешь, всё так просто? Думаешь, я могу просто… забыть? Притвориться, будто ты не разорвал мою жизнь на части?

Его тени задрожали на стене — рваные, беспокойные.

— Ты уничтожил всё, Сальваторе. Ты заставил меня похоронить её. Ты заставил меня похоронить нас.

Я сделал шаг ближе, и пол глухо застонал под моим весом.

— И всё же мы здесь, — тихо сказал я. — Ты вытащил меня из моей темницы. Я нужен тебе.

— Потому что у меня нет выбора! — выкрикнул он.

Факел выбросил сноп искр; свет между нами исказился. Сосуд на столе задрожал, а его сияние потускнело, словно он тоже ощущал это напряжение.

Долгое мгновение не было ничего, кроме звука нашего дыхания — и голодного шипения теней, ползущих по стропилам.

Лазарус отвернул голову, отказываясь смотреть на меня.

— Я не могу, — прошептал он. — Пока нет.

Сияние внутри сосуда снова дрогнуло, озаряя наши лица одним и тем же тусклым светом.

И тогда я увидел это — скорбь в его глазах, погребённую под яростью, — воспоминание о мальчике, который однажды спас меня от отцовского кнута.

И на одно краткое мгновение мне захотелось сказать ему, что я тоже помню.

Но я не сказал.

Я протянул руку и кончиками пальцев коснулся поверхности сосуда. Его тепло обожгло мою кожу.

— Тебе не обязательно прощать меня, — сказал я. — Тебе нужно лишь оставить меня рядом достаточно долго, чтобы закончить это.

Он не ответил.

Свет факела погас. Тени поглотили стены, потолок и пол, оставив лишь нас двоих и сияние сосуда.

И в этом хрупком свете я понял то, чего раньше не понимал.

Теням была нужна не только наша сила.

Им была нужна наша боль.

Его лицо было высечено из камня, а его глаза были пусты — в них не осталось ничего из того, что когда-то делало его человеком. Я помнил шипение раскалённых рун, когда он запечатал меня под своим домом, помнил, как сгустился воздух в тот миг, когда мой Фолиант Теней вырвали из моих рук.

Он оставил мне лишь тишину и воспоминание о том, что я уничтожил.

Он пришёл не с любовью.

Он пришёл не с милосердием.

Он пришёл с целью — а я был его искуплением.

За этим последовали пятнадцать лет тьмы.

Пятнадцать лет без единого голоса, лишь тени глодали мои кости.

Без моего Фолианта я был ничем. Эта книга была не чернилами и кожей — она была моим костным мозгом. Она была моим дыханием. Когда её у меня отняли, моя сила умерла. Тени стали вялыми, тяжёлыми, словно змеи, погружающиеся в холодную воду.

Я снова стал человеком.

А люди — хрупкие создания.

Это изменит нас обоих.

И, возможно… только возможно… на этот раз я смогу стать чем-то большим, чем чудовище, которое он похоронил.

ЛАЗАРУС

Тусклый серый дневной свет просачивался сквозь ставни, покрытые соляными разводами.

Внутри дома на столе ждали сосуды — их тусклое сияние медленно пульсировало, словно дыхание спящего.

Три месяца — три терзающих голода.

— Следующей будет боль, — сказал Фолиант. — Эхо того, кем вы когда-то были.

Сальваторе нёс сосуд, пока мы шли по узкой дороге, пересекавшей южный квартал. Воздух был пропитан запахом соли и дыма. Тени следовали за нами, словно послушные гончие.

Мы без труда нашли то, чего они хотели.

В умирающем городе боль была повсюду.

На разрушенной площади столпились мальчишки, насмехавшиеся над другим ребёнком. Мальчик был босиком, худой, словно само воплощение голода. Те, что были старше, бросали в него камни и слова, острее ножей.

Потом из переулка выбежал ещё один мальчик — ещё меньше ростом, с лицом, перепачканным грязью, но с глазами, горевшими яростью. Он оттолкнул одного из задир и встал между ними и ребёнком, съёжившимся на земле.

Этот миг пригвоздил меня к месту.

Когда-то это были мы.

Я — мальчишка, лежащий в пыли.

Сальваторе — тот, кто встал между мной и всем миром.

Это воспоминание пронзило меня насквозь, настолько яркое, что я почти ощущал вкус пыли, слышал треск отцовского кнута, рассекавшего воздух. Тот день, когда я занял его место под ударами. Тот день, когда мы стали братьями — не по крови, а по боли.

Теперь, спустя столетия, мы снова стояли на краю этого воспоминания — чуждые самим себе.

Мальчишки дрались. Самый маленький снова получил удар в лицо и упал. Старшие рассмеялись. Тени зашевелились, голодные, почувствовав волну эмоций, расходившуюся по воздуху.

Я тоже почувствовал её — не жалость и не гнев, а саму форму этих чувств.

Их жар.

Их ритм.

У боли был собственный пульс, и я слышал, как он бился в крови того маленького мальчика.

— Сейчас, — прошептал Сальваторе.

Я слегка поднял руку. Я не произнёс ни слова. Я просто потянулся — не к мальчику, а к тому, что окружало его.

Воздух свернулся внутрь себя. Эмоции потянулись ко мне — страх избитого ребёнка, неповиновение того, кто встал на его защиту, жестокость задир, которые смеялись.

Всё это сплелось в единую нить чувств, холодным огнём прошедшую сквозь меня.

Сосуд в руках Сальваторе единожды запульсировал, и его стекло вспыхнуло красным.

Боль поймана.

Задиры разбежались. Два мальчика прижались друг к другу, дрожа.

Сальваторе запечатал сосуд.

Мы возвращались домой под кровоточащим небом.

Под луной скалы светились бледным светом, тропа была узкой и потрескавшейся от многолетних солёных ветров. Сосуд покачивался в руке Сальваторе, всё ещё светясь, а его красное сияние дышало в темноте, словно живое существо.

Долгое время никто из нас не произносил ни слова. Единственными звуками были тихий звон стеклянного сосуда и шёпот моря далеко внизу.