— Как?

Ответ пришёл в виде вздоха, от которого содрогнулись стены.

— Вы будете собирать эмоции как подношение, — ответили голоса. — Не плоть. Не кровь. Воспоминания. Вы будете собирать чувства, от которых смертные дрожат, — детский смех, слёзы матерей, гнев отцов, скорбь утраты, боль любви. Вы соберёте их все.

Эти слова вплавились в страницу, словно заклинание, выжженное на плоти.

— Каждая пойманная вами эмоция должна быть запечатана в стекле. Каждая радость, каждая агония, каждое мгновение невинности и гибели — сохраните их. Запечатайте их солью и тенью. Когда наступит затмение, вы поставите эти сосуды перед нами на суд. Если воспоминания окажутся чистыми, если связь между вами будет целостной, мы примем это подношение.

Дым закрутился, а шёпот стал острее.

— Но если ваша связь окажется расколотой — если доверие, которое когда-то вас объединяло, останется разрушенным, — мы отвергнем подношение. Река обернётся против вас, и весь этот год кормления превратится лишь в пепел.

Лазарус сделал шаг назад, резко втянув воздух в застывшей тишине.

— Нет. Это не то, о чём я просил.

Тени извивались, а их смех скользил по комнате, словно змеи.

— Вы не можете выбирать форму жертвы, — прошептали они. — Только её цену.

Они закружились ещё плотнее, их очертания начали растворяться в поднимающемся дыме.

— Ваша связь должна быть выкована заново, — сказали они. — Такой, какой она была, когда вы были детьми, — до предательства, до крови. Вы должны вспомнить, что значит быть одной душой, разделённой надвое. Только через эхо вашего детства тени смогут испить. Смех. Радость. Боль. Страдание. Воссоздайте их. Проживите их. Скормите их нам.

У Лазаруса перехватило дыхание.

— Никогда больше, — сказал он.

— Тогда вы потерпите неудачу, — прошипели тени. — Река останется закрытой, а время так и останется неразорванным.

Свет Фолианта дрогнул, разливаясь по стенам, а тени вновь заговорили — их голоса наслаивались друг на друга, терпеливые, вечные, как камень.

— Вы будете наблюдать за небесами, — сказали они. — Когда солнце и луна начнут свой медленный танец, когда созвездия сместятся, а звёзды сложатся в узоры, которых не видели тысячу лет, вы поймёте, что время близко.

Слова сами вырезались на пергаменте, каждая строка вспыхивала и гасла, словно тлеющий уголь.

— Затмение не придёт внезапно. Сначала оно прошепчет о себе. Вы увидите знаки — звёзды начнут смещаться в незнакомые созвездия, а луна станет приближаться к солнцу. Вы поймёте, что время близко, за день до его начала, когда небо загудит, а свет станет чужим.

Лазарус поднял голову, его взгляд стал острым.

— Через сколько это произойдёт?

— Это может случиться раньше, чем через полный год, — ответили тени. — Через девять лун. Возможно, даже раньше. Небеса не движутся по меркам смертных. Но это случится не позже, чем через год. Вы должны наблюдать. Вы должны быть готовы.

Их смех прокатился по комнате, словно ветер, гуляющий над могилами.

— Когда появятся знаки, у вас будет одна ночь на подготовку. Соберите всё, чем вы нас кормили, — сосуды с эмоциями, запечатанные солью и тенью, наполненные смехом, болью и дыханием вашего детства. Принесите их в то место, где падёт тень затмения. Там, под почерневшим солнцем, начнётся суд.

Я почувствовал, как мои губы медленно растянулись в улыбке.

— Значит, нам предстоит утонуть в ностальгии.

Лазарус повернулся ко мне. Его лицо было напряжено, а глаза пылали.

— Это не игра, Сальваторе.

— О нет, именно игра, — тихо сказал я. — Целый год кормить тьму самым сладким, что у нас когда-то было? Скажи мне, брат, разве не этим мы занимались всю свою жизнь?

Он ничего не ответил.

Свет Фолианта вспыхнул, его страницы жили собственной жизнью, а чернила двигались под ними, словно кровь под кожей.

— Начинайте кормить нас, — приказали тени. — Собирайте смех. Собирайте скорбь. Восстановите то, что было разрушено. Когда небеса сойдутся, мы увидим, достойна ли ваша связь. Когда кормление завершится и солнце пожрёт луну, — произнесли они, — вы встанете вместе под его тьмой. Только тогда будут дарованы следующие слова.

Дым рассеялся, оставив комнату тяжёлой и неподвижной.

Мы стояли там — двое мужчин, связанных проклятием, окружённые пустыми сосудами, ожидавшими, когда их наполнят.

Лазарус смотрел на страницу, а свет факела дрожал в его руке.

— Один год, — тихо произнёс он. — А может, и меньше.

Я улыбнулся.

— Тогда нам нельзя терять ни минуты.

Море билось о прибрежные скалы за домом Лазаруса, и этот звук поднимался сквозь камень, словно биение сердца.

Это было странное место — чистое, аскетичное, слишком тихое для человека, прожившего жизнь в войне. Воздух пах солью и пеплом, а шипение ветра просачивалось сквозь каждую щель в ставнях.

Я уже забыл, что такое свобода.

И это не было похоже на неё.

Посреди комнаты стоял стол, заставленный пустыми стеклянными сосудами. Лазарус неподвижно стоял рядом с ними. Свет факела скользил по его скулам, окрашивая его лицо золотом и тенью.

Перед ним лежал раскрытый Фолиант, но его страницы оставались неподвижными. Он уже сказал всё, что должен был сказать.

Но слова теней так и не покинули нас.

Соберите смех.

Соберите скорбь.

Восстановите то, что было разрушено.

Нашей первой задачей было поймать радость.

Это звучало достаточно просто, но радость стала редкостью в Угарите. Рынки опустели, поля были бесплодны. Люди смеялись шёпотом, словно боялись самого этого звука.

Лазарус нашёл деревню за южными прибрежными скалами — место, где дети всё ещё играли в пыли, где иногда звучала музыка, пытаясь прогнать голод. Туда мы и отправились.

Я шёл за ним по переулкам, плотно запахнув плащи, а сосуды тихо позвякивали в сумке у него за спиной. Ветер приносил запах ячменя.

Когда мы вышли на площадь, первым нас встретил смех.

Он ударил, словно луч света, прорезавший туман.

Дети бегали друг за другом вокруг разрушенного фонтана, поднимая босыми ногами облака пыли. Их смех был диким, чистым — именно таким звуком, который когда-то согревал меня изнутри.

Теперь он наполнял меня болью.

Я наблюдал за ними из тени полуразрушенной арки.

Каждый радостный вскрик проходил сквозь меня, словно лезвие.

Нелюбимый.

Бездетный.

Пустой.

Проклятие Северена по-прежнему жгло мои кости, словно раскалённое клеймо.

Когда-то я хотел стать отцом — сильнее, чем королём, сильнее, чем богом. Я хотел создать нечто, что переживёт меня.

Но каждая женщина, к которой я прикасался, холодела под моими руками, а каждый шанс на жизнь погибал ещё до того, как успевал начаться.

И теперь, наблюдая за этими детьми, я ощущал всю тяжесть каждой своей неудачи.

Лазарус сидел на корточках в тени на краю деревни и просто наблюдал. Сосуд покоился в его руках, и я видел, как напряглись его плечи, словно он задержал дыхание. Воздух вокруг него начал меняться — становился гуще, насыщеннее, живее.

Не было ни заклинания, ни чар.

Только чувство.

Он потянулся не руками, а чем-то гораздо более глубоким. Его взгляд смягчился, и на одно мимолётное мгновение в его глазах отразился смех.

И тогда я почувствовал это — притяжение.

Радость этих детей прошла рябью по воздуху, устремляясь к нему, проходя сквозь него. Этот смех свернулся сам в себя, затихая, пока не исчез совсем.

Деревня погрузилась в тишину.

Дети замерли на полушаге, и на их лицах промелькнуло недоумение.

Лазарус закрыл сосуд.

Стекло светилось, и внутри него всё ещё пульсировало тепло, словно затихающее сердцебиение. Лазарус держал сосуд рядом с собой, и в его глазах отражался тусклый свет, заключённый внутри.