Девушка, сидевшая на нём сверху, прикусила губу так сильно, что та лопнула. Кровь смешалась с солью её слёз. Она пыталась заглушить звуки, и рыдания превратились в судорожные, прерывистые всхлипы, пока её бёдра двигались не от желания, а потому, что другого выхода не было. Руки Северена впились в её бёдра, словно когти, оставляя после себя синяки. Его веки дрогнули и закрылись, грудь беспорядочно вздымалась от жадных вдохов.

И тогда я увидела это — улыбку, всё шире расползавшуюся по его лицу с каждым её рыданием. Тени вокруг него сжимались всё плотнее, извиваясь, как змеи, пожирающие добычу.

Он наслаждался не самим происходящим.

Он пожирал всё это.

Её боль. Её стыд. Её унижение.

Он питался ею, и его тело содрогалось от извращённого экстаза, с которым раскалывалась её душа.

Тошнота внутри меня сменилась яростью. Горло сжалось. Я отвел взгляд, но яд уже жёг язык. Я повернулся к Сальваторе.

— Спорю, тебе это нравится, — выплюнул я, и каждое слово было словно удар ножом. — Ты сидишь здесь, смотришь, как он оскверняет и уничтожает её. Спорю, пока ты на это смотришь, у тебя член стоит.

Он резко повернул голову ко мне. В его глазах вспыхнули сначала потрясение, а затем ослепительная, раскалённая добела ярость.

— Какого хуя ты вообще так говоришь? — прошипел он, и его голос надломился, словно треснувшее дерево.

— Потому что ты чудовище, — холодно, режущим голосом ответил я. — Точно. Такое. Же. Как. Он.

Я почти закончил заделывать трещину в полу. Каменная плита уже наполовину встала на место, когда моя рука застыла. Что-то — то ли звук шагов, то ли чувство вины — заставило меня снова посмотреть вниз.

Они тащили ещё одну.

Но эта ещё не была сломлена.

Её глаза горели не страхом, а яростью. Лицо покрывали полосы пыли, волосы сбились в влажные от пота и грязи пряди. Она отбивалась от двух стражников, пока те волоком тащили её вперёд. Босые ступни скользили по залитым кровью камням. Когда её грубо швырнули на колени Северену, она застыла, сохранив непокорность до самого конца.

А потом она нанесла удар.

Её ногти полоснули по его груди, достаточно глубоко, чтобы выступила кровь. Звук — резкий треск разрываемой плоти — прорезал затхлый воздух, словно крик. Северен даже не отпрянул. Он лишь рассмеялся — низким, грубым смехом, отражавшимся от каменных стен.

— И меня тоже убьёшь, Лорд Тени? — прошипела она. Её голос дрожал не от страха, а от ярости. Она извивалась у него на коленях не в знак покорности, а в насмешку. Каждое движение было проклятием. Каждый вдох — оскорблением.

Смех Северена стал ещё жёстче, ещё более хриплым. Его руки поднялись — жадные, грубые, — вцепившись в неё так, словно она была вещью, которую можно использовать и выбросить. Он притянул её ближе, до боли вжимая в себя.

— Только не тебя, — прохрипел он, и уголки его губ растянулись в улыбке. — Ты всегда трахаешься лучше всех.

Звук его голоса, пропитанного похотью, жестокостью и торжеством, выворачивал меня наизнанку. Я чувствовал железный запах крови, въевшийся в камень запах плесени и смрад тел, которые уже давно перестали дышать.

Боги… как же я хотел его убить.

Но не мог.

Его смех сотрясал камеру — низкий, хриплый звук, просачивавшийся сквозь трещины в стенах. Мои руки дрожали, пока я задвигал каменную плиту обратно, закрывая отверстие. Скрежет камня о камень эхом разнёсся вокруг, словно крышка, захлопнувшаяся над могилой.

Я тяжело привалился спиной к стене, чувствуя, как холод камня медленно просачивается сквозь одежду к позвоночнику. Я дышал короткими, рваными вдохами. Сальваторе опустился рядом со мной — бледный, словно кость, с напряжённо стиснутыми челюстями. Амара молча села рядом с нами, не сводя глаз с пола. Её губы были сжаты так сильно, что побелели.

Никто из нас не произнёс ни слова.

Тишина давила со всех сторон. Она была гуще самой темноты, тяжелее удушливого зноя. Где-то наверху вода медленно капала со свода пещеры — размеренно, неумолимо, словно само время отказывалось умирать.

И тогда Амара нарушила молчание.

— Вот что он делает. — Она не отрывала взгляда от каменной плиты. — Северен питается. Болью. Агонией. Теми мгновениями, когда человеку кажется, что терять уже нечего. Каждый крик, каждый судорожный вдох, каждое рыдание, разрывающее душу, — он забирает всё это себе. Именно это делает его сильнее. Именно поэтому это место истекает страданиями.

Её слова вонзались в меня, словно ножи.

Она сжала кулаки, уперев их в колени.

— Каждый день сюда приводят новых пленников. Их затаскивают сюда, используют, выжимают досуха, а потом выбрасывают, когда ему уже больше нечего из них взять. И этому никогда не придёт конец. Пока кто-нибудь не уничтожит его.

Мою грудь жгли ярость, стыд и тошнота от всего, что мне довелось увидеть, но я не отвёл взгляда.

Она подалась вперёд, и в её голосе зазвенела сталь.

— Есть только один способ — уничтожить его навсегда. И сделать это можете только вы двое. Вы пережили самое страшное, что он мог с вами сотворить. Вы выжили там, где должны были погибнуть. Именно поэтому вы для него опасны.

Её взгляд поочерёдно остановился на мне и Сальваторе — твёрдый, непоколебимый, пылающий, словно пламя.

— В одиночку вам не справиться. Неважно, ненавидите ли вы друг друга. Неважно, готовы ли перегрызть друг другу глотки. Если вы не объединитесь, он сломает вас обоих. И эта тюрьма будет существовать вечно.

Она коснулась моей руки. Лёгкое прикосновение оказалось удивительно уверенным.

— Но если вы сможете… если встанете плечом к плечу и раз и навсегда убьёте Северена… тогда вместе с ним умрёт и это место. Дредхолд падёт. И мы все вернёмся домой.

Слово «домой» повисло между нами — хрупкое и почти невозможное.

Я посмотрел на Сальваторе. Когда наши взгляды встретились, в его лице больше не было ни насмешки, ни презрения. Только что-то настоящее, обнажённое до боли, — скорбь и глухая, выжигающая всё внутри ярость.

Наконец он нарушил молчание. Его голос прозвучал низко и хрипло.

— Мы сделаем это вместе. Свергнем Северена, освободим пленников и сожжём это место дотла.

Каждая частичка меня хотела выплюнуть ему в лицо, что он этого не достоин, что его руки уже по локоть в крови. Но лицо Амары — избитое, дрожащее — не позволило мне этого сделать. Смех Орина, слепое доверие Тарека, тела убитых, которые мы видели, — они тоже не позволили.

Я заставил себя произнести эти слова.

— Ради Амары. Ради каждой души, которую он пожрал в этой темнице. Мы уничтожим его. Вместе.

Амара выдохнула так, словно задерживала дыхание долгие годы. В её глазах загорелся холодный, ровный огонь.

Но я ещё не закончил.

Я наклонился ближе к Сальваторе, и мой голос стал твёрдым, как кремень.

— Слушай меня внимательно, Сальваторе. Когда всё закончится, когда Северен будет мёртв, а это место превратится в руины, между нами тоже всё будет кончено. Больше никакого братства. Никакой дружбы. Никаких «нас». Мы разойдёмся, и я больше никогда не хочу видеть твоё лицо.

Его челюсть напряглась, глаза сузились. Он медленно и коротко кивнул.

— Хорошо, — хрипло ответил он. — Потому что в тот день, когда всё закончится, я тоже больше никогда не захочу видеть твоё.

Мы не отводили взглядов друг от друга. Уже не как братья. И не как друзья. А как враги, которых связала одна общая цель.

Плечом к плечу. В последний раз. Ради последней войны.

САЛЬВАТОРЕ

Решение было принято.

Уничтожить Северена. Покончить с этим кошмаром. Освободить пленников.

Но для меня это было не просто долгом. Это было личным.

Предупреждение Амары всё ещё отдавалось эхом в моей голове. Но под ним звучал другой голос — тише, старше, тот, которого я одновременно так жаждал услышать и так боялся.