— Пусть приходят, — прошептал я. — Я уже знаю их имена. Сальваторе. Лазарус. Я наблюдаю за ними с того самого часа, как они впервые закричали.

Его лихорадочный взгляд дрогнул, но слова всё же сорвались с губ.

— Я знаю… что ты их боишься, — прохрипел он. — Они станут старше. Станут сильнее. И когда это произойдёт… они придут за тобой.

Я снова наклонился к нему, пока его дыхание не коснулось моего лица — густое от запаха железа и чего-то давно забытого.

— Нет, — произнёс я спокойно и уверенно. — Они не придут за мной. Я позаботился об этом.

Моя улыбка медленно растянулась, жестокая и холодная.

— Они не придут за мной… потому что я уже рядом с ними.

Дыхание Гарета оборвалось. В его глазах вспыхнула ярость, подобно последнему угольку догорающего погребального костра.

— Мне не нужно ждать, пока они найдут Дредхолд, — прошептал я, и слова закрутились в воздухе, словно дым. — Я уже проник в их жизни через трещины, которых никто не замечает, — через шёпот во тьме. Через ласковые кошмары. Через тени у их окон. Я позволяю им видеть то, чего не существует, а затем исчезну прежде, чем они успевают закричать. Я — страх, которому они ещё не могут дать имя. Я — голод, расцветающий у них под рёбрами. Пока что они меня не знают. Но я уже учу их, — предупредил я.

— Они думают, что мир жесток, — продолжил я голосом, сухим, как пепел. — Но это не мир. Это я. Я создал каждую их рану, каждое молчание. И когда придёт время… когда им покажется, что они наконец обрели силу, нашли своё предназначение… я уже буду ждать.

Запястья Гарета задрожали. Цепи звякнули, когда он попытался подняться, а ярость прорезала его разодранный голос.

— Ты… отравляешь их издалека, — с трудом выдавил он. — Искажаешь их кровь. Но однажды они узнают правду. И когда это случится… — Его дыхание захрипело. Глаза вспыхнули в последний раз, прежде чем угаснуть во тьме. — …они станут огнём, который уничтожит тебя.

Я наклонился вперёд так, что свет факелов резко очертил линии моего лица.

— Нет. Я не дам им такого шанса. Они никогда не достигнут этой силы. Никогда не станут Владыками Теней. Я убью их в тот самый миг, когда они решат, что обрели её, — я сделал короткую паузу и глубоко вдохнул.

— Прежде чем они вообще смогут поднять клинок… я первым вонжу его в них.

Он смотрел на меня поверх своего прерывистого дыхания, и ненависть сочилась из него, словно кровь из рассечённой вены.

— Ты не король, — выплюнул он. — Ты мясник в мантии.

Я улыбнулся.

— Но именно мясники доводят дело до конца.

Из рукава я достал тонкий осколок стекла и неторопливо провёл линии вдоль его рёбер. Каждый разрез становился фразой, которую мог прочитать фолиант. Там, где Ноктисс соприкасался с плотью, раны начинали шипеть, а из них выползал чёрный дым. Я произносил древние слоги — слова со вкусом пепла и морской соли, — и зал жадно впитывал их.

Когда я написал его имя собственной кровью, страницы задрожали. Имя было тем самым замком, которого ждал фолиант, — именем, данным ему в детстве, связавшим плоть с судьбой, тем самым именем, произнесённым однажды шёпотом, которое открывало его пасть. Кожаный переплёт будто подался вперёд, прислушиваясь, а чернила на странице всколыхнулись, словно что-то внутри пробуждалось.

Фолиант поглотил его без всяких церемоний. Тень начала вытягиваться из сухожилий, словно дым, зажатый между двумя пальцами; имя вырвалось из его горла и кровью впиталось в бумагу. Его крик становился всё тише, растворяясь под звуком чернил, пьющих жизнь. На одно долгое мгновение весь мир сузился до страниц, пожиравших свою добычу.

— Твои дни сочтены, — прохрипел он сорванным от заклинаний голосом. — Они покончат с тобой.

Я закрыл фолиант и держал его закрытым, пока биение внутри не замедлилось под моими ладонями. Мои пальцы покоились на обложке, ещё тёплой от эха его страданий. На мгновение у меня возникло желание бросить его имя в пламя жаровни и смотреть, как оно исчезает. Но эта мысль ушла.

Некоторые вещи слишком ценны, чтобы от них избавляться.

Я поставил фолиант на его место среди остальных — безмолвных трофеев, переплетённых молчанием и поражением. Каждый корешок был памятником Владыке Теней, который когда-то верил, что сможет меня пережить. Когда книга легла на полку, стеллажи едва заметно дрогнули, и по ним пробежал тихий шелест — словно зубы клацнули, узнавая нового собрата.

Пусть проведёт вечность, зажатый между теми, кто пал до него.

Пусть узнает, что значит принадлежать кому-то.

Снаружи ветер, налетавший со скал, хлестал солёными брызгами по чёрному стеклу Дредхолда. Я вытер руки о край алтаря и решил — ясно и твёрдо, словно путь, высеченный в камне, — что пришло время навестить Сальваторе и Лазаруса.

Город внизу дышал солью и светом факелов. Под тенью крепости жизнь продолжала носить маску обыденности. Дети гонялись друг за другом по кривым улочкам, влюблённые шептались за закрытыми ставнями, торговцы выкрикивали свои товары, поднимая пыль. Море билось о скалы, словно медленный боевой барабан. Я скользил сквозь этот мир незаметно, подобно ревизору, явившемуся из самих теней.

Им было двенадцать. Я знал этот возраст так, словно он был навеки вырезан у меня под кожей. Двенадцати лет достаточно, чтобы причинить боль. Достаточно, чтобы память превратилась в шрам.

Под чадящим светом факела в узком переулке я нашёл их. На Сальваторе была одежда, пытавшаяся сделать его старше и внушительнее, чем он был на самом деле. Лазарус стоял рядом в лохмотьях, и сквозь истёртую ткань отчётливо проступали острые рёбра. Их окружали мальчишки постарше — четырнадцати, пятнадцати лет, — носившие жестокость так же привычно, как другие носят своё наследство.

Они пришли за развлечением. Толкали их, осыпали насмешками, смеясь над той слабостью, которую рассчитывали сломить.

Сальваторе двигался с показной уверенностью — хрупкой, но опасной маской. Лазарус двигался так, как двигается тот, кто выжил, питаясь объедками, научившись выжимать неповиновение из каждого вдоха. Они приняли на себя больше ударов, чем должны были: сандалии врезались в рёбра, кулаки били в челюсть, локти рассекали кожу. Они падали на булыжную мостовую с глухим лязгом, словно железо, и снова поднимались.

Не раздумывая, они подстроились под ритм друг друга — две половины одного изломанного оружия.

Когда избиение наконец пошло на убыль, они лежали на камнях, истекая кровью. Рукав Сальваторе был разорван, губа Лазаруса рассечена, а кровь стекала в сточную канаву, казавшись почти чёрной в свете факелов.

Старшие мальчишки уже праздновали победу, даже не дождавшись, пока осядет пыль. Но когда они подошли ближе, чтобы закончить свою игру, двое младших нашли друг друга. Спина к спине — не по плану, а по инстинкту. Сальваторе оттолкнул одного, Лазарус ударил другого. Они снова поднялись. И снова. И снова. Пока смех стаи не стал тише. Пока костяшки их противников не покрылись синяками о тела, которые упорно отказывались оставаться лежать.

Старшие мальчишки выдохлись первыми. Младшие не остановились ни на миг. Даже окровавленные и изломанные, они снова поднимались на ноги, словно сам мир уже сделал свой выбор, словно были слишком упрямы, чтобы умереть.

Я дождался, пока последние удары не стихли. Они лежали на булыжной мостовой, прижавшись телами к холодному камню, а их лёгкие с хрипом втягивали воздух, будто были разорваны изнутри. Из мрака выступила маленькая фигурка, словно сама ночь исторгла её из своих недр, — Амара, дочь человека, которого я убил с улыбкой. Его кровь всё ещё покрывала каменные плиты тёмными брызгами, а она босиком шагала прямо по ним — спокойная и упрямая, неся в руках лоскуты ткани и целебные мази, словно приходской священник, пришедший к разрушенному алтарю. Она не вздрогнула. Не отвела взгляд. Она несла в себе свет, который окружавшая её тьма была не в силах поглотить.

Её руки двигались, словно совершая священный обряд. Она опустилась на колени среди раненых так, будто перевязывать их было таинством: прижимала ткань к рваным ранам, продевала иглу сквозь разорванную плоть с уверенностью, которой её научила сама жизнь. Ни малейшего колебания. Ни капли жалости в каждом движении — лишь безупречная точность. Она тихо напевала — не колыбельную, а скорее приглушённое заклинание, странный мотив, заполнивший переулок, словно нож, приставленный к горлу самой тишины. Ей было безразлично, чья кровь пропитывала её ладони. Она двигалась среди этого разорения так, будто оно всегда было её владением.