Он был похож на рану, которая пыталась запеть.

Руки Лазаруса дрожали. Костяшки его пальцев побелели на рукояти меча. Он дышал короткими, рваными вдохами, грудь тяжело вздымалась, разрываясь между яростью и горем. Свет факелов ложился на его лицо резкими тенями, превращая мальчика, которого я когда-то знал, в незнакомца.

— Ты ведь хочешь этого, — сказал я уже тише. Слова царапали горло, словно битое стекло. — Я вижу это в твоих глазах. Так сделай это.

Тишина поглотила зал.

Насекомые на стенах замерли. Казалось, даже воздух перестал двигаться. Вокруг нас лежали тела зверей, кровь и отголоски давно погибших людей. В воздухе висела густая пыль, и каждый вдох отдавал песком на зубах.

Остались только мы.

Две фигуры, выкованные насилием.

Связанные чем-то более отвратительным, чем ненависть.

И тогда голос снова прозвучал.

— …вы должны оставаться сильными вместе, мой сын. Вместе вы достигнете величия.

Эти слова ранили глубже любого клинка. Перед глазами всё поплыло. Казалось, воздух сложился пополам. Грудь сдавило, и на одно мгновение у меня перехватило дыхание.

Лицо Лазаруса исказилось.

Но не от ярости.

От жалости.

И жалость жгла сильнее любого клинка.

С рёвом, вырвавшимся у него из горла, он выдернул меч и швырнул его через весь зал.

Клинок один раз перевернулся в воздухе, затем с пронзительным визгом ударился о дальнюю стену, осыпав пол искрами.

Он не убил меня.

Он отпустил меч.

Потом развернулся. Пошатываясь, тяжело дыша, весь покрытый потом, он побежал к Амаре.

Он бросился к ней так, словно во всём мире больше не осталось ничего живого. Его шаги были нетвёрдыми, тело дрожало от усталости и потери крови, но он преодолел разделявшее их расстояние так, будто его вела какая-то священная сила. Дрожащими руками он коснулся её плеч, затем её лица, осторожно провёл большими пальцами по синякам на её челюсти.

Лазарус склонил голову и прижался губами к её виску с такой нежностью, что она ранила глубже любого клинка. Ноги Амары подкосились, и он успел подхватить её, прижимая к груди, пока она рыдала у него на руках.

Сначала её всхлипы были тихими.

Потом они стали надрывными.

Всё её тело дрожало под его руками.

Что-то внутри меня разорвалось.

Мир окрасился в красный.

Пульс грохотал у меня в ушах.

И тут раздался звон железа и шлепки сандалий по камню. По краям ямы вспыхнули факелы.

Стражники хлынули внутрь.

Один ударил меня плечом, отбросив в сторону. Другой схватил Лазаруса и силой вырвал его из объятий Амары. Она закричала его имя — хрипло, надломленно, пока голос окончательно не сорвался.

— Лазарус!

Один из стражников схватил её за волосы и потащил назад, к туннелю. Она брыкалась, царапалась, её босые ноги оставляли кровавые следы, а её крики эхом разносились под каменными сводами.

— Нет! — взревел Лазарус, пока трое мужчин удерживали его.

— Заковать их! — крикнул кто-то.

Цепи загремели, словно колокола.

Холодное железо сомкнулось на моих запястьях. Кожа лопнула под кандалами, кровь проступила между пальцами. На другом конце ямы ещё одна пара кандалов защёлкнулась на руках Лазаруса. Лязг железа о кость эхом прокатился по залу.

— На ноги! — рявкнул чей-то голос.

Нас грубо подняли. Песок под ногами почернел от крови и был настолько мокрым, что лип к ступням.

— Шевелитесь, — прошипел один из стражников. — Северен хочет видеть вас обоих.

Нас потащили вперёд. Цепи между нами натянулись, заставляя идти в одном медленном ритме, ритме приговорённых. Позади догорали факелы, оставляя лишь слабое мерцание угасающего пламени.

Крики Амары становились всё тише, пока темнота не поглотила их, а железные ворота с глухим скрежетом не захлопнулись.

Лазарус рвался в цепях. Его мышцы дрожали, голос срывался, пока он снова и снова звал её по имени, пока от него не осталось лишь хриплого дыхания.

Я не сопротивлялся.

Я позволил тащить себя через грязь. Моё тело оцепенело, а во рту стоял вкус крови.

Мы не убили друг друга.

Мы не дали Северену того, чего он хотел.

Но пока нас утаскивали всё глубже во тьму, голос продолжал шептать у меня в голове.

Северен приготовил для нас нечто куда худшее.

Нечто, рядом с чем смерть покажется милосердием.

ЛАЗАРУС

Дредхолд дышал.

Не жизнью, а чем-то гораздо более древним — чем-то, что помнило жестокость. Он забирал душу у каждого, кто входил сюда, оставляя лишь пустые оболочки, которые продолжали ходить и шептать.

Стены выдыхали медленно и неровно, словно умирающее существо, отказывавшееся умереть. Камень под ногами вздрагивал с каждым шагом, скользкий от пота и крови. По коридору, по которому нас тащили стражники, тянулся шёпот — наши имена, наши грехи, произнесённые голосами, знавшими слишком многое.

Тысячи невидимых глаз моргали из темноты.

Наблюдали.

Ждали.

Считали.

Моё тело было почти истощено. Каждый нерв горел после укусов шершней и ядовитых пчёл, которые облепили нас во время прошлого испытания. Их яд пульсировал под моей кожей, а волдыри вздрагивали так, словно у них были собственные сердца. Из ран, оставленных когтями тигра, всё ещё сочилась кровь, стекая по руке липкими алыми нитями. Казалось, каменный пол жадно впитывал её.

Мы двигались как приговорённые — медленно, неуверенно, только удары копий в спину заставляли нас идти дальше.

— Быстрее! — рявкнул стражник. — Шевелитесь!

Я хотел подчиниться, но моё тело было разбито. Ноги дрожали. Лёгкие хрипели, словно разорванный пергамент. Мне нужна была вода, сон, солнечный свет — хоть что-нибудь чистое. Но у меня были только затхлое дыхание Дредхолда и железные цепи, впивавшиеся в запястья.

Нас втолкнули под высокую арку. Навстречу дохнул жар — густой, словно дыхание раскалённой печи.

Тронный зал Северена.

Здесь не царила власть.

Она разлагалась.

Из жаровен поднимался дым. Чёрные клубы вились над смолой, горевшей в неглубоких железных чашах. Жар искажал воздух, стелясь низко и жадно, а запах горелой ткани и старой крови заползал в горло, пока каждый вдох не начинал отдавать пеплом.

Со стен свисали цепи, их звенья покрывали ржавчина и то, что когда-то могло быть человеческой плотью. Засохшие полоски висели на железе, словно пергамент, слишком долго пролежавший под палящим солнцем. Над ними на камне смотрели выкованные из железа маски — лица, навеки застывшие в безмолвном крике.

В конце зала стоял трон Северена, вырезанный из костей и обсидиана, такой же зазубренный, как скалы за пределами города. Когда мы вошли, он поднялся. Тени вились вокруг его щиколоток, словно послушные псы. Костяные амулеты на его груди застучали друг о друга, и этот звук напоминал дрожь маленьких реликвий в жертвенной чаше.

Его рука метнулась вперёд.

Удар обжёг моё лицо. Губа лопнула, и рот мгновенно наполнился медным вкусом крови.

— Ты ёбаный идиот! — голос Северена ударил сильнее пощёчины. — Почему ты ослушался меня? Почему не убил Сальваторе? Ты знал правила. Ты, блядь, знал, что поставлено на кон! И всё равно продолжаешь цепляться за этого ублюдка. Почему ты пощадил того, кто затащил тебя в эту тюрьму?

Эти слова ударили сильнее пощёчины.

Кровь вскипела у меня в жилах.

Кулаки сжались так сильно, что цепи впились в кожу.

— Что… ты сказал? — выдавил я. Голос дрожал от неверия и ярости.

Северен улыбнулся, и факелы вспыхнули, будто само пламя отшатнулось от него.

— Сальваторе убил твою мать, — прошипел он. — Он не смог бы в одиночку пережить Дредхолд, поэтому отправил её в могилу, а потом подставил тебя, обвинив в её убийстве. Вся боль, каждый удар плетью, каждый приступ голода, который ты испытал здесь, — всё из-за него. Он хотел, чтобы ты гнил рядом с ним — несчастный, закованный в цепи, разделивший с ним одну и ту же проклятую судьбу.