У меня сжалось в груди, но голос остался ровным.

— Обещаю. Я уничтожу его. Я возвышусь. Сделай меня таким, как ты. Сделай меня богом теней.

Улыбка Северена стала ещё шире.

— Тогда иди. Иди и научись насыщать свой голод.

Стражники открыли передо мной дверь. Я вышел в коридор. Мир сузился до полосы света от факелов и грубых каменных стен. Вдоль стены стояли заключённые с пустыми глазами. Среди них был Лазарус. Он стоял, опустив плечи, и в свете факелов казался совсем маленьким. Он посмотрел на меня как брат, и от этого взгляда у меня что-то сжалось внутри.

Если Лазарус когда-нибудь узнает, что я сделал, я этого не переживу.

Эта правда лежала внутри меня тяжёлым холодным грузом.

Я сказал Северену то, что он хотел услышать. Я поклялся стать его чудовищем.

Но правда была гораздо проще.

Если смогу, я возвышусь вместе с Лазарусом.

А если нет, тогда тайна, которую мы разделяем, станет клинком, который погубит нас обоих.

ЛАЗАРУС

(глава содержит подробно описанные сцены каннибализма)

Первые два Испытания сломали меня, оставив части меня самого где-то между криками и тишиной. Во время Испытания Отражения люди не просто умирали. Они распадались на части. Некоторые собственными руками раздирали себе горло, прежде чем стражники успевали их утащить. Я перестал считать. Теперь значение имело только одно — выжить.

Сидя в своей камере, я всё ещё слышал в голове отголоски шёпота Северена.

Это был его голос.

Всегда его голос.

В зеркалах он показывал мне видения — мои собственные воспоминания, переплетённые с ложью так искусно, что я больше не мог отличить одно от другого. Я видел себя мальчишкой — босым, голодным, с выпирающими рёбрами. Другие дети издевались надо мной, плевали в меня. У них были отцы, которые возвращались домой, и матери, которым не приходилось продавать своё достоинство ради куска хлеба. У меня не было ничего.

Он заставил меня снова увидеть её.

Мою мать.

То, как она изо всех сил пыталась сохранить нам жизнь.

Мужчин.

Ночи.

Позор, который я так отчаянно пытался похоронить.

Он шептал, что я ненавидел её за это. Что где-то глубоко внутри винил именно её.

А потом он заговорил о моём отце.

«Если бы ты только знал, кто он такой, — сказал Северен почти доброжелательным тоном. — Я знаю. Богатый и свободный человек. Он мог изменить для тебя всё, но предпочёл собственную жизнь. Он выбрал свободу вместо тебя. Он никогда не любил твою мать. И никогда не любил тебя».

Эти слова словно выжгли клеймо у меня в голове и теперь не переставали звучать снова и снова.

Я прижал ладони к вискам, пытаясь вытолкнуть этот голос из головы.

— Прекрати, — пробормотал я. — Просто прекрати.

Но голос уже исчез.

Его сменили тяжёлые капли воды и звон цепей.

И в этой тишине яд, который оставил после себя Северен, продолжал расползаться.

Я больше не понимал, чему верить, что было правдой, а что — иллюзией.

Действительно ли это были мои воспоминания?

Или он создал их лишь для того, чтобы сломать меня?

На другом конце камеры я заметил Сальваторе. Он сидел в углу в полумраке, опустив голову, с напряжёнными плечами. После второго Испытания он почти перестал со мной разговаривать. В нём что-то изменилось.

Он словно закрылся.

Теперь мы были всего лишь двумя заключёнными, дышавшими одним воздухом и делавшими вид, что не замечаем, как каждый из нас постепенно ломается.

Мне хотелось спросить, продолжает ли и его преследовать этот шёпот.

Показывал ли Северен ему то, что невозможно забыть.

Но расстояние между нами оказалось тяжелее любых цепей.

Мысли путались. Слова Северена. Видения в зеркалах. Мои воспоминания.

Всё смешалось.

Я больше не понимал, где заканчивается правда и начинается ложь.

Я откинул голову на стену и закрыл глаза. Я умирал от голода, всё тело было покрыто ожогами и синяками, но сильнее всего болела не плоть.

Я больше не понимал, кто я такой.

Шёпот сделал своё дело.

И я боялся, что он был прав.

Запах крови, пота и гниения висел в воздухе, словно вторая кожа. По полу заскребли кожаные сандалии стражника, и этот звук эхом разнёсся по камере. Это был широкоплечий мужчина с заострёнными, подпиленными зубами, а его смех звучал хрипло, отдавая дымом и гнилью.

— Ну и видок у вас, — сказал он. — Два бесполезных недомерка.

Он сплюнул на пол и растёр слюну подошвой.

— Не думал, что вы так долго протянете, а вы всё ещё дышите. Всё ещё дёргаетесь. Как личинки, которые никак не сдохнут.

Он медленно прошёлся перед нами, и его тень скользнула по стене.

— Только не слишком собой гордитесь. Вы прошли всего два Испытания. Всего два. Это была разминка.

Он потёр ладони друг о друга, и этот звук напоминал скрежет грубой кожи.

— А теперь начинается самое интересное.

В помещении воцарилась тишина.

— Следующее, — прорычал он, — Испытание Голодом и Каннибализмом.

У меня свело желудок.

Каннибализм?

Увидев мою реакцию, он расплылся в ухмылке.

— Именно так. Ни еды. Ни воды. Только время… и запах гниющей плоти. Посмотрим, кто из вас первым начнёт жрать.

Желчь обожгла мне горло.

— Может, начнёшь с печени своего лучшего друга, — сказал стражник, бросив взгляд на Сальваторе. — Или обглодаешь собственные пальцы до костей. Боги любят хорошие представления.

Он запрокинул голову и расхохотался. Смех ударился о каменные стены, словно щелчок плети.

Когда смех стих, он поднял ржавый железный ключ, покачивая его на влажном от пота пальце.

— Никто отсюда не выйдет, пока кто-нибудь не устроит пир. Так что вперёд, чемпионы. Посмотрим, какие вы животные на самом деле.

Плети со свистом рассекли воздух.

Цепи загремели.

Нас погнали вперёд, словно скот на бойню.

Нас загнали через железную дверь и погнали вниз по узкому склону, покрытому грязью. Воздух становился всё тяжелее, пропитываясь запахом старой крови и сырого камня. Один раз я поскользнулся, но удержался на ногах и пошёл дальше. Лишь немногие добрались до самого низа, не упав и не оказавшись под ногами остальных.

Яма была глубоко вырублена в скале — круглая, без единого окна, а воздух в ней был таким густым, словно жил собственной жизнью.

Я присел, подтянув колени к груди. Вокруг меня остальные тоже погрузились в молчание, ожидая, дыша, дрожа.

Сальваторе был среди них. Он не смотрел на меня.

Затем дверь над нами с грохотом захлопнулась, окончательно отрезав нас от внешнего мира.

И мы стали ждать.

Первый день оказался не таким тяжёлым. Желудок урчал, но голод был мне знаком. Я мог его вынести.

На второй день я пытался проспать эту боль, сделать вид, будто пустота внутри меня была чем-то далёким, чем-то, что мне не принадлежало.

Но на третий день…

Именно тогда отчаяние начало петь.

Сначала это было тихое урчание в животе. Потом оно становилось всё громче, всё острее, пока не заглушило собой всё остальное. Язык пересох, стал шершавым, словно наждак, и прилипал к нёбу. Губы потрескались, и каждая попытка заговорить причиняла боль. Любой звук стал пыткой: стоны мужчин, звон цепей, глухой удар перед тем, как кто-то падал.

Я прислонился к стене и медленно задышал, пытаясь остановить мир, который продолжал кружиться перед глазами. Голод превратился в живое существо. Он царапал меня изнутри, требуя пищи. Желудок больше не урчал — не потому, что успокоился, а потому что выбился из сил. Он болел, как умирающий ягнёнок.

И тогда я услышал это.

Дождь.

Он лил стеной, барабаня по земле. Я поднял голову, пытаясь найти его. Но никакого дождя не было — только воспоминание. Шум дождя по соломенной крыше хижины, которую я когда-то называл домом. Ветер завывал в трещинах саманных стен, принося с моря запах соли.