Они были вместе. Это было так же очевидно, как ладонь, прижатая к ране. Это знание осело в моей груди, словно раскалённый уголёк — тёплый, яркий и такой, который уже невозможно выбросить из памяти.

Я сглотнул. Горло сдавило чем-то куда более тяжёлым, чем стыд.

— Тогда что мне делать? — прошептал я. — Как мне стать кем-то большим, чем тем, кем он меня сделал?

Лазарус положил шероховатую ладонь мне на плечо.

— Останься здесь, — сказал он. — Хотя бы ненадолго. Отдохни. Просто выдохни.

Я оглядел маленький дом — очаг всё так же тихо потрескивал, миски неровными стопками стояли на полках, тростниковые циновки истончились от множества босых ног. Это место было создано не наследством.

Оно было создано стойкостью.

И на одно короткое мгновение я позволил себе поверить, что, возможно, именно так и ощущается покой.

Недолгий.

Хрупкий.

Но настоящий.

Даже если я понимал, что долго он не продлится.

Амара молча продолжала смывать кровь с моего лица. Её руки двигались быстро и осторожно — привычный ритм, рождённый бесконечными повторениями. Ткань жгла рассечённую губу, но я даже не вздрогнул. Боль была мне знакома. Всё остальное — нет.

— Я знаю, о чём ты сейчас думаешь, Амара, — пробормотал я, не отрывая взгляда от небольшого пламени в очаге.

— О том, что твой отец — тиран? — тихо ответила она, осторожно втирая тёплую мазь в рассечение над моей бровью. — Я думаю об этом каждый раз, когда ты переступаешь порог этого дома в таком виде.

Она говорила без жалости.

Так, словно называла простой факт.

Открытую рану, которую ей никогда не удастся закрыть, сколько бы раз она ни пыталась.

Лазарус поставил передо мной дымящуюся миску с похлёбкой — чечевица, измельчённая баранина, а сверху рассыпаны дроблёные семена кориандра. Простая, честная еда. От неё поднимался тёплый аромат очага, масла и того самого уюта, которого я никогда не знал за железными воротами дома Лориан.

Он сел напротив, опершись локтями на стол. Его лоб нахмурился, будто он тщательно взвешивал вопросы ещё до того, как произнести их вслух.

— Расскажи, что произошло с Бейлриками.

Я откинулся на спинку стула; дерево недовольно скрипнуло подо мной. Мышцы ныли, словно старые канаты, натянутые до предела. Грудь будто сковало железным обручем.

— Они пришли с медовыми речами и отравленными обещаниями, — сказал я. — Зерно, солдаты, бронза — подарки, завёрнутые в поводок. Им нужен был доступ к нашим портам, торговле вдоль речных берегов и место в нашем совете. Не союз.

Владение.

Я встретился взглядом с Лазарусом.

— Им нужен был поводок.

Он медленно кивнул, задумчиво сжав челюсти.

— И твой отец ожидал, что ты его примешь.

— Конечно, — пробормотал я, помешивая похлёбку, словно это движение могло вернуть миру хоть какой-то смысл. — Для него власть — это весы, на которых никогда не бывает достаточно. Я не собирался продавать наш суверенитет за несколько кораблей с ячменём. Я сказал «нет». А он назвал это поражением.

— Ты не потерпел поражение, — сказал Лазарус так тихо, как говорят люди, привыкшие взвешивать каждое слово. — Ты поступил правильно.

— Возможно. — Я наблюдал, как ложка медленно чертила круги в похлёбке. — Для него правильный выбор ничего не значит. Имеет значение только результат.

Мы ели молча. Еда согревала меня изнутри, но не могла заполнить пустоту, сдавливавшую грудь. Мой взгляд то и дело скользил по дому: стены, покрытые глиной и выцветшими росписями, кувшины с соленьями, связки трав, свисавшие над притолокой, словно молитвы.

Здесь жил покой. Простой. Упрямый.

После ужина мы вышли во двор. Сумерки окрасились мягким золотом, а река за террасами тянулась медленной серебристой лентой. В воздухе стрекотали сверчки.

— Я тебе завидую, — сказал я.

— Завидуешь мне? — Лазарус удивлённо приподнял бровь.

— Ты живёшь там, где мир просит от тебя лишь работать, любить и спать, — ответил я. — Никто не требует, чтобы ты каждое утро проливал кровь ради имени. А я просыпаюсь и первым делом думаю, какую ещё часть себя мне придётся продать сегодня, чтобы отец остался доволен.

Между нами воцарилась тишина — густая, но спокойная. Затем с дороги донёсся стук копыт — размеренный, торопливый.

Мы одновременно обернулись. Инстинктивно моя рука легла на кинжал у пояса.

Четверо всадников вынырнули из сумерек; их плащи были цвета запёкшейся крови. Они остановились у начала тропы и спешились под тихий скрип кожи. Доспехи негромко звякнули — ламеллярная броня тусклой бронзы, ремни с алой отделкой дома Лориан. Лошади нетерпеливо перебирали копытами, а люди — стражники моего отца — стояли молча, не снимая шлемов, словно ожившие каменные изваяния.

Моя челюсть сжалась. Воздух будто застрял в горле.

Что теперь?

Старший из стражников шагнул вперёд, почтительно склонив голову.

— Милорд, — произнёс он деловым, осторожным тоном, — вас вызывают обратно в поместье. Лорд Лориан требует вашего немедленного возвращения.

Я позволил его словам повиснуть в воздухе и закатил глаза.

— Ну разумеется. Он что, забыл оставить синяки на другой половине моего тела?

Шутка прозвучала хрипло.

Стражник замешкался. Лишь на мгновение. Но в этой короткой паузе всё изменилось. Именно такой формы бывают дурные вести.

— Что случилось? — тихо спросил я.

Он поднял на меня глаза.

— Командир Джулиан пал в бою. Весть достигла поместья незадолго до заката.

Мои лёгкие словно перестали работать. Воздух застыл в горле. Джулиан. Непобедимый. Золотой наследник. Идеальный сын.

Мёртв.

Мир поплыл перед глазами, а все звуки стали глухими, будто кто-то накрыл барабан тяжёлой ладонью. Сердце колотилось так сильно, что отдавалось в висках, но слова не приходили.

Лазарус повернулся ко мне. Его ладонь крепко легла мне на плечо, пытаясь удержать меня на месте, но я почти не чувствовал её.

— Этот день вообще может стать ещё хуже? — спросил я.

Ноги налились свинцом. Мысли теснились в голове, словно стая буревестников перед грозой. Я посмотрел на стражника, затем перевёл взгляд на Лазаруса.

— Похоже, у моего отца появился новый повод ненавидеть меня, — с горечью произнёс я.

Лазарус ничего не ответил. Его молчание говорило само за себя. Его рука так и осталась лежать на моём плече — крепко, словно пытаясь удержать меня здесь, на этой простой, честной земле.

Я подошёл к Ниросу и одним движением вскочил ему на спину. На мгновение задержался, ещё раз окинув взглядом домик: дым, тонкой струйкой поднимавшийся из трубы; Лазаруса, стоявшего посреди двора, словно безмолвный часовой; силуэт Амары в дверном проёме; простую деревянную дверь, которая совсем недавно впустила нас в тепло. Эта картина тяжёлым камнем осела у меня в груди.

Затем я развернул жеребца обратно к дороге. Ветер хлестал меня по лицу, будто заранее предупреждая, какие шрамы оставит впереди горе. Обратная дорога к поместью казалась куда холоднее, чем ещё несколько часов назад. Башни Угарита нависали, словно раскрытые челюсти; знамёна яростнее рвались на ветру. Улицы уже наверняка перестраивались вокруг отсутствия Джулиана. Скорбь моего отца превратится в клинок, дом будет жаждать нового наследника, а я сам мчался прямо ему навстречу — уже виновный ещё до того, как переступлю порог.

Джулиан был мёртв. И к тому времени, когда я доберусь до ворот, в доме уже наточат ножи… а первым, на ком их испытают, стану я.

ЛАЗАРУС

В Угарите мёртвым никогда не позволяли уйти тихо.

Существовали правила — обряды, древнее самой речи, высеченные в храмовом камне и воспетые на гортанном языке, который когда-то благоволили сами боги.

Сын дома Лориан.

Командир королевского легиона.