Я рухнул к его ногам, рыдая на гладком известняковом полу.

Он смотрел на меня сверху вниз так, будто я был недостоин даже пола, на котором лежал.

— Когда перестанешь быть слабым, — сказал он усталым, ровным голосом, — тогда, возможно, заслужишь носить моё имя.

Когда мир вернулся, он возвращался по частям.

Сначала звук.

Потом боль.

Я стоял на коленях во дворе Дредхолда, с хрипом втягивая воздух. Запах моей обожжённой плоти всё ещё висел в ветре. Воздух дрожал от жара, пропитанный пеплом и морской солью. Кожа продолжала гореть там, где меня коснулось клеймо, а рана пульсировала собственной жизнью.

Владыка Пламени уже ушёл.

Но его присутствие всё ещё оставалось.

Шипение остывающего металла.

Шипение моей собственной крови.

И вдруг сквозь этот туман прорезался приказ.

— Следующего!

Эти слова ударили сильнее самого клейма.

Лазарус.

— Держите его! — рявкнул кто-то.

Я попытался пошевелиться — руками, ногами, — но они меня не слушались, дрожа от боли и пережитого потрясения. Голос сорвался сухим, надтреснутым, почти нечеловеческим шёпотом.

— Оставьте его, — прохрипел я. — Пожалуйста…

Никто не слушал.

Его прижали к земле.

Затем раздался знакомый звук — раскалённое железо вынули из жаровни. Оно шипело в воздухе, словно змея из расплавленного света.

Лазарус не произнёс ни слова.

Он лишь напрягся.

Мышцы натянулись.

Челюсти крепко сжались.

Солнце блеснуло на поте, покрывавшем его спину.

А потом он закричал.

Этот крик пронзил весь двор.

И меня.

Первобытный.

Дикий.

Так кричат, когда душа покидает тело.

Я заставил себя повернуть голову, и это движение обожгло шею новой вспышкой боли. Сквозь слепящий свет я увидел, как Лазарус бьётся в руках стражников. Клеймо прожигало его плечо, плоть шипела, а вверх поднимался дым, словно молитва, на которую ни один бог никогда не ответит.

Следом ударил запах.

Горелая плоть.

Песок.

Соль, принесённая ветром.

Меня скрутило. Желудок сжался. Я закашлялся, судорожно пытаясь вдохнуть воздух, которого словно больше не существовало.

Когда его отпустили, он рухнул рядом со мной. Всё его тело дрожало. Кожа на плече покрылась волдырями и почернела там, где к нему прикоснулось клеймо. От ожога всё ещё поднимался дым.

И тогда я увидел его.

Клеймо.

Свернувшееся кольцами извивающееся тело Лотана — семиглавого змея.

Символ хаоса.

Разрушения.

Бога Бездны.

Клеймо для недостойных.

Клеймо смерти.

И если его выжгли на нём…

То оно выжжено и на мне.

Навсегда.

Владыка Пламени молча развернулся. Его одежды цвета тлеющих углей вспыхнули на солнце, словно догорающее пламя, пока он поднимался по ступеням. Маска исчезла в ослепительном свете, оставив после себя лишь тишину…

И шипение остывающего металла.

На двор опустилась тишина.

Та самая тишина, когда кажется, будто весь мир задержал дыхание.

Даже ветер стих.

Я лежал в грязи, вдыхая запах горелой плоти — его и моей. Он въелся во всё вокруг.

И не отпускал.

Потом раздался ещё один звук.

Размеренные, неторопливые шаги.

Каждый из них нёс с собой обещание суда и вдавливался в землю так, словно сам мир склонялся перед их хозяином.

Я заставил себя поднять голову. Боль пронзила шею, а перед глазами всё поплыло от яркого света.

На возвышении над тюремным двором стояла фигура, чёрным силуэтом выделяясь на фоне пылающего неба. Его плащ был чёрным, как мокрый пепел, тяжёлым от морского ветра. В каждом его движении чувствовалась неотвратимость.

Морграт Северен.

Тюремщик Дредхолда.

Его имя в Угарите поколениями произносили как проклятие.

Как предупреждение.

Как обещание того, что ждёт осуждённых.

Теперь это обещание стояло перед нами.

Живое.

Дышащее.

Чудовищное.

Воздух вокруг него стал плотнее, придавливая всё к земле, словно сам двор мог треснуть под тяжестью его присутствия. Он молчал.

И этого оказалось достаточно, чтобы все остальные звуки исчезли.

Когда он наконец заговорил, его голос был глубоким и холодным, словно камень, раскалывающийся под чудовищным давлением.

— Добро пожаловать в ваш ад.

Его слова легко разнеслись по двору.

Никакой ветер не смог их унести.

— Здесь умирает надежда. Здесь людей лишают человечности.

Его взгляд медленно скользнул по двору с терпением мастера, выбирающего материал для работы. Свет отразился в его глазах — жёстких, металлических, совершенно лишённых тепла. Он смотрел не на людей.

Он выбирал, кого сломать первым.

Его взгляд остановился на мне.

Он удерживал его до тех пор, пока у меня не перехватило дыхание.

Затем переместился на Лазаруса.

— …И отсюда никто не выходит живым.

Наступившая тишина стала невыносимой. Она давила на лёгкие, словно второй слой кожи, сотканный из страха. Даже остальные заключённые стояли неподвижно, будто один лишний вдох мог привлечь его внимание.

Потом уголки его губ дрогнули.

Это не была улыбка.

Это было нечто гораздо хуже.

Холодное исследование жестокости.

— Теперь вы — ничто, — сказал он. — Вы принадлежите мне. Мне вас ломать. Мне вами повелевать.

С этими словами он развернулся.

Он ушёл, и его плащ волочился следом, словно тень, пытавшаяся за ним поспеть.

Он ни разу не оглянулся.

Ему это было не нужно.

Его слова остались.

Они не исчезли.

Они продолжали гореть.

Они выжгли глубже любого клейма.

Теперь вы — ничто. Вы принадлежите мне. Мне вас ломать. Мне вами повелевать.

И под яростью, всё ещё пылавшей в моих костях… Под каждым угасающим отблеском непокорности… Во тьме меня уже ждала одна истина. Тихая, как дыхание, неотвратимая, как смерть.

Здесь ты умрёшь.

ЛАЗАРУС

Холод здесь не был ощущением. Он был существом.

Он сдавливал своей тяжестью, заползал под кожу, пробирался всё глубже, пока я перестал понимать, где заканчивается он и начинаюсь я.

И я позволил ему забрать меня.

Сопротивляться было только хуже. Сопротивление означало верить, что ещё осталось хоть что-то, что можно спасти. А надежде не было места в этой гробнице.

Я свернулся ещё сильнее, пока мне не стало казаться, что я вот-вот исчезну сам в себе. Змей, пожирающий собственный хвост. Если я стану достаточно маленьким, возможно, просто исчезну. Возможно, боги — если они ещё смотрят так глубоко вниз — забудут, что я вообще существовал.

Наша камера не была комнатой. Это была полость в чреве Угарита, высеченная не мастерством, а жестокостью. Воздух смердел сырой известняковой породой, старой кровью и плотью, которой слишком долго не позволяли обрести покой. Стены были грубо вытесаны, словно их вырубали в спешке и ненависти, а их рваные края покрывала влага, капавшая вниз, как часы, которые никогда не перестают отсчитывать время.

Камень дышал.

Потом.

Горем.

Чем-то более древним, чем и то, и другое.

Бронзовые кандалы впивались в мои запястья, лодыжки и шею, натирая кожу, и без того содранную до мяса. Металл был древним — позеленевшим от времени, покрытым следами бесчисленных рук. Я поймал себя на мысли о том, кто их выковал. Какой-нибудь кузнец, живший много веков назад, обливался потом у своей наковальни в отблесках храмового огня, веря, что его работа будет служить богам.

Теперь его работа служила проклятию.

Божественное ремесло, превратившееся в цепи.

Воздух здесь никогда не двигался. Он тяжёлым грузом лежал в лёгких. Каждый вдох отдавал медью, гниением, мочой, въевшейся в камень, и кровью, вбитой в пыль. Этот запах не позволял нам забыть, где мы находились и кем стали.