Поэтому мы с Лазарусом выехали на дорогу. Под копытами наших лошадей поднималась пыль, а горизонт медленно истекал рассветом. Мы покидали Угарит уже не как сыновья, не как возлюбленные, а как двое мужчин, идущих навстречу одному и тому же огню — братья во всём, кроме крови.

Возможно, эта война принесёт нам победу. Возможно, мы вернёмся с честью, и я наконец заставлю отца гордиться мной.

А может, всё закончится так же, как заканчиваются все войны: горем, тишиной и могилами, выкопанными чужими руками.

И только богам было известно, что ждёт нас впереди.

САЛЬВАТОРЕ

Военный лагерь пах потом, кровью и страхом.

Палатки растянулись по бесплодной земле, словно шрамы, выстроившись неровными рядами вдоль прибрежной дороги. Солёный ветер с моря трепал их полотнища, заставляя их хлопать, будто крылья стервятников, уже круживших над добычей. Дым от сотен походных костров размазывался по рассветному небу, душил свет, превращая его в тускло-красное зарево.

Открытое пространство было заполнено людьми — кто-то кричал, кто-то точил клинки, кто-то затевал драки, пытаясь выплеснуть страх, бурливший в жилах. Бронзовые наконечники копий со звоном скользили по точильным камням. Щиты неровными рядами были прислонены к колёсам повозок. Лошади беспокойно били копытами и фыркали, раздражённые запахом такого количества людей, собравшихся в одном месте.

Хуже всего был запах. Прокисший пот. Прогорклые масла, которыми натирали кожу и доспехи. Полусгнившее мясо, начинавшее портиться на жаре. Этот смрад вязко оседал в горле, словно густая грязь, и каждый вдох отдавал смертью ещё до того, как начиналась сама бойня.

Подо мной Нирос вскинул голову. Его уши дёрнулись, мышцы напряглись, но я удержал жеребца. Мой взгляд скользил по лагерю — по неровным рядам солдат: одни были закалены многочисленными походами, другие были почти мальчишками, сжимавшими копья так, словно те могли спасти им жизнь. Быки тяжело тянули повозки, доверху нагруженные оружием: копьями с бронзовыми наконечниками, щитами с кожаной окантовкой, глиняными кувшинами с маслом для огненных горшков.

Это не было славой.

Это не было честью.

Это была падаль ещё до начала пира.

Лазарус ехал рядом со мной. Его лицо оставалось мрачным и непроницаемым в тусклом утреннем свете. Слёзы Амары всё ещё будто оставались на нём, словно соль на незаживающей ране. И я завидовал ему. Завидовал тому, что был человек, который оплакивал его.

У меня не было никого.

Ни благословения отца. Ни веры любимой женщины. Ни материнских объятий, способных защитить меня от жестокости этого мира. Я нёс с собой лишь глухую боль по тому, что могло быть… по тому, что должно было быть… если бы любовь не покинула меня в тот самый миг, когда я появился на свет.

Поэтому я лишь крепче сжал поводья, стиснул зубы и поехал глубже в лагерь. Боевые рога ещё не прозвучали, но война уже была здесь — притаилась в каждом вдохе, в каждом ударе сердца, в каждой дрожащей руке.

Мы с Лазарусом молча окинули лагерь взглядом.

Неподалёку солдаты начертили круг прямо в пыли. Внутри него двое мужчин ожесточённо избивали друг друга кулаками, а вокруг звенели ставки — монеты падали в пыль с таким же звуком, с каким ударяются о камень. Чуть дальше чей-то труп волокли за лодыжки; с его ног уже успели снять сандалии. Над криками раненых поднимался смех, и вскоре оба этих звука слились в нечто настолько единое, что различить их стало невозможно.

Под выцветшим навесом стоял человек, неподвижный, как базальтовая скала.

Туртану.

Главнокомандующий армией.

Он стоял, скрестив руки на груди, и молча наблюдал. Его глаза были такими же тусклыми, как мокрый камень. Он не кричал. Не расхаживал взад-вперёд. Он просто ждал. Ни одно движение, ни одна ошибка не ускользали от его взгляда. Он был из тех людей, которые давно похоронили каждую собственную ошибку.

Перед ним босиком кружили по песку двое бойцов.

Без рубашек.

Их худощавые тела были выточены голодом и палящим солнцем. Один на мгновение замешкался — всего на долю секунды — и второй с силой вогнал деревянный тренировочный меч ему в рёбра. Хруст разнёсся по всему плацу. Мужчина рухнул на землю, подняв облако пыли. Кровь брызнула на песок. Никто даже не двинулся ему помочь.

Никто не остановил поединок.

Никто не проявил ни капли сочувствия.

Только следующий бой.

Слева от нас колонна копейщиков отрабатывала удары в беспощадном ритме; их сандалии размеренно вбивали землю, словно шаги наступающей армии. Бронзовые наконечники копий снова и снова устремлялись вперёд.

Горло.

Живот.

Сердце.

Чуть дальше молодые новобранцы ходили по кругу, удерживая на голове глиняные кувшины, а руки безвольно свисали вдоль тела. Под их тяжестью спины сгибались, ноги дрожали, но никто не осмеливался уронить кувшин.

Не здесь.

Не под взглядом Туртану.

Над нами вдоль вала выстроились лучники. Скрип дерева и натянутой тетивы прорезал воздух. Стрелы с пугающей точностью одна за другой впивались в соломенные чучела.

Горло.

Сердце.

Суставы.

Их учили не ранить.

Их учили убивать.

Я придержал коня возле шатра Туртану как раз в тот момент, когда в круг шагнули ещё двое мужчин. Подняв щиты, они яростно рассекали воздух тренировочными мечами. Каждый удар отзывался сухим треском, похожим на хруст ломающихся костей. Дерево сталкивалось с деревом так резко, что от этого звука сводило зубы. С каждым выпадом в воздух взвивалась пыль, скрипела на языке и резала глаза. Пот ручьями стекал по их телам, тёмными пятнами пропитывая льняную одежду, а тяжёлый запах соли и железа густел в раскалённом воздухе.

Их движения были рваными, грубыми, полностью лишёнными какой-либо красоты. Никаких отточенных стоек. Никакого благородного изящества, выкованного в королевских залах.

Только выживание.

Это было место, где происхождение ничего не значило.

Здесь было нечто куда более суровое.

Более жестокое.

Здесь мужчины не рождались.

Их ломали.

А потом создавали заново.

Мы остановили лошадей на краю лагеря. От песка волнами поднимались жара и пыль, словно само проклятие. Лазарус первым спрыгнул на землю. Я последовал за ним; мои сандалии глухо ударились об утоптанную почву. Запах накрыл сразу — пот, дым, кровь и железо, настолько густой, что им можно было захлебнуться. Мы шагнули вперёд, прямо в толпу, в шум войны, которая пока ещё только репетировала собственную бойню.

Здесь пот высыхал, смешиваясь с пылью, а солнце судило без всякой пощады.

Горячий воздух обжигал лёгкие. Вокруг меня кулаки врезались в плоть, копья били в землю, над головой скрипели натянутые луки. Мужчины смотрели на меня. Каждый взгляд впивался в кожу — горячий, тяжёлый, нежеланный.

Я не был готов.

Боги…

Я никогда не буду готов.

Грудь сдавило так, словно внутри метался загнанный зверь. Кости казались пустыми. Я не был солдатом.

Я был сыном солдата.

Тенью дома военачальника.

Я вырос в залах, где молчание ранило сильнее стали, где каждый приём пищи проходил под угрозой. Голос отца до сих пор звучал у меня в голове — тихий, беспощадный.

Стой ровнее.

Бей сильнее.

Не позорь меня.

Каждый его приказ был ещё одним ударом.

Синяки я прятал под льняной одеждой. Мои раны никогда не кровоточили там, где их могли увидеть слуги.

Но они кровоточили.

Всегда.

Его рука была быстрее моей. Его приговор — тяжелее железа. А наказания он называл обучением.

Боль не сделала меня сильнее.

Она лишь научила меня молча терпеть.

Быстрее проглатывать слова.

И истекать кровью внутри себя, там, где этого никто не увидит.

— Сальваторе Лориан.