Имя прорезало лагерь, словно наконечник копья, ударившийся о камень. Голос Туртану раскатился из-под навеса. Вокруг нас люди зашевелились, сандалии заскребли по земле, разговоры и ставки мгновенно стихли.

Он шагнул вперёд. Его бронзовый панцирь потускнел за годы войны, а по краям покрылся зеленоватой патиной. Широкий кожаный пояс стягивал талию, на бедре висел кинжал в ножнах. Обнажённые руки были покрыты плотными, перекатывающимися мышцами и испещрены шрамами, которые выглядели не зажившими, а высеченными. Его лицо было руинами пережитых сражений: криво рассечённая губа, когда-то сломанный и навсегда искривлённый нос, один глаз, навеки прищуренный старой раной. Волосы были коротко острижены и тронуты сединой, кожа потемнела от долгих лет под палящим солнцем. Он двигался так, словно камень научился ходить.

— Сын лорда Лориана, — продолжил Туртану.

— Я знал твоего отца, мальчишка. Знал его, когда мы оба были не старше тебя и этого мелкого рядом с тобой. — Его взгляд скользнул к Лазарусу, небрежно отмахнулся от него и снова остановился на мне. — Мы были мальчишками, жадными до битвы, готовыми проливать кровь. А твой отец…

Он сплюнул в пыль — не с презрением, а словно этим плевком скреплял правдивость своих слов.

— Твой отец был грёбаным львом. Он пожирал войну на рассвете, плевался кровью и никогда не ломался. Мы с ним выковали свои имена в этой земле бронзой и огнём. Люди шли за ним, потому что знали — он никогда не падёт. Он был больше, чем просто солдат. Он был бурей. И я гордился тем, что сражался рядом с ним.

Губы Туртану искривились в усмешке, а взгляд впился в меня.

— А твой брат, Джулиан… он сражался так, будто сами боги влили огонь ему в вены. Он продержался в этом лагере долгие годы. Его имя ещё долго будут пьяными голосами распевать у костров, потому что он заслужил это. Он умер с честью.

Как сын льва.

Стоявшие вокруг мужчины рассмеялись. Их голодный смех пополз по моей коже, словно вши.

— А ты? — голос Туртану без труда перекрыл шум толпы. — Ты истекаешь кровью, как мальчишка из льняных дворцов. Так скажи мне, Сальваторе… ты лев или ягнёнок? В твоих жилах кровь твоего отца… или ты просто ещё одна пасть, которую скоро накормят погребальные костры?

Смех вокруг стал ещё громче. Им хотелось зрелища. Жар впился мне в горло. Я сжал кулаки так сильно, что ногти впились в ладони.

— Я умею сражаться, — выплюнул я, и слова обожгли рот раскалённым железом. — Я могу…

Договорить мне не дали.

— Разденьте его! Посмотрим, не обосрётся ли он со страху! — выкрикнул кто-то возле ринга.

Кто-то харкнул.

Плевок с шипением упал у самых моих ног.

Лицо Туртану исказилось презрительной усмешкой.

— Твой брат умер с честью. А ты сдохнешь в грязи, рыдая по отцу, которому всегда было на тебя насрать. Ты не продержишься здесь и одной ночи, Лориан.

Толпа сомкнулась вокруг меня. Люди толкались, шаркали сандалиями по земле, поднимая удушающие облака пыли. Чьи-то руки вцепились в мою тунику и потащили меня к рингу.

Меня втолкнули внутрь.

Словно кусок мяса.

Там меня уже ждал настоящий гигант.

Широкоплечий, с кулаками, огрубевшими от вёсел и камня, с грудью, вылепленной годами тяжёлого труда. Он один раз хлопнул в ладони — звук сухо треснул, словно ломалась кость, — и оскалился улыбкой хищника.

Туртану скрестил руки на груди. Он не был человеком, которому нужно было повышать голос.

— Выходи. Пролей кровь, чтобы заслужить это. Докажи, что я ошибаюсь. Или возвращайся в дом своего отца и прячься.

Его голос звучал как приказ, отдававший угрозой.

Я шагнул вперёд. Ноги дрожали от напряжения. Гигант двинулся на меня, словно падающее дерево. Первый удар в челюсть настиг меня раньше, чем я успел приготовиться. Мир резко качнулся в сторону. Перед глазами вспыхнули белые безумные искры. Следующий удар врезался в рёбра, выбив из лёгких воздух с глухим звуком, будто разбился глиняный сосуд. Я согнулся пополам, сплюнул, и рот мгновенно наполнился медным вкусом крови.

А затем мне словно снова проломили голову.

Я снова был маленьким мальчиком во дворе своего отца. Лён натирал шею, а холодный воздух большого двора давил со всех сторон. В руках тяжело провисал деревянный меч — грубый, слишком тяжёлый для меня.

— Выше.

Его голос никогда не знал снисхождения.

Я нанёс удар.

Слишком медленно.

Пощёчина обожгла лицо, хлёсткая, как удар кнута. Щека вспыхнула нестерпимой болью, а на языке снова появился солёный привкус старых слёз.

— Тебе никогда не сравниться с Джулианом, — прошипел он так близко, что я чувствовал запах старого вина и дыма. — Ты никогда не будешь сражаться так, как твой брат. Слабость течёт в тебе, как кровь по венам.

Меня снова швырнуло в настоящее.

Сандалия с силой ударила по голени. Кулак гиганта впечатался мне в висок. Свет вспыхнул, а затем начал медленно сужаться в раскалённый тоннель. Я рухнул лицом в пыль. Толпа взревела.

Но в моих ушах звучал только смех отца.

Тихий.

Довольный.

Тот самый смех, который сопровождал руку, научившую меня молча проглатывать унижение.

Я попытался подняться. Ноги подкосились, затем задрожали от усилия. Кровь обожгла язык солью. Воздуха катастрофически не хватало. Гигант занёс кулак для нового удара.

Прошлое и настоящее столкнулись.

Ладонь отца.

Хруст.

Кулак гиганта.

Хруст.

Один и тот же урок, сказанный на двух разных языках.

Сражайся, пока не упадёшь.

Сражайся, пока они не перестанут считать тебя человеком.

Сражайся, пока не заслужишь ничего, кроме имени, втоптанного в грязь.

И тогда внутри меня что-то вспыхнуло.

Не смелость.

Не сила.

Лишь первобытное, звериное нежелание быть униженным на глазах у этих людей.

Я сплюнул кровь, тыльной стороной ладони вытер рот и медленно поднялся, несмотря на то что каждое движение разрывало тело болью.

Гигант рассмеялся, оскалив зубы, и снова бросился на меня.

На этот раз я встретил его.

Это не было красиво.

Это не было той безупречной, почти божественной яростью, которой Туртану восхищался в Джулиане.

Это было отчаянное выживание.

Я врезался плечом ему в рёбра, резко развернулся всем корпусом и со всей силы ударил по лицу. Костяшки ободрало о его кожу. Изо рта ударил запах пота и чёрствого хлеба.

Он пошатнулся.

Впервые.

От неожиданности.

На одно короткое мгновение на ринге воцарилась тишина. Мужчины подались вперёд, ожидая продолжения. А затем лагерь взорвался — вой, топот ног, голоса, в которых смешались подбадривание и жажда зрелища.

Туртану наблюдал за происходящим из тени. Его лицо оставалось высеченным из камня, непроницаемым и терпеливым, словно остывающая скала.

Когда шум снова поглотил нас, я почувствовал, как пульсирует щека в том месте, где до сих пор жила призрачная боль от ладони моего отца. Мне доводилось получать удары больнее переломов, потому что их наносила рука человека, который меня вырастил. Рука, научившая меня бояться и скрывать этот страх.

Гигант снова бросился на меня. Я встретил его не потому, что был львом. А потому, что голод внутри меня не позволял умереть тихо, сломленным, на потеху этим людям.

Мой кулак врезался ему в челюсть, и удар отозвался болью до самого плеча. Он пошатнулся на полшага — этого хватило, чтобы толпа ахнула. Но затем его улыбка стала только шире, а на зубах показалась кровь из рассечённой мной губы.

Он обрушился на меня, словно рушащаяся стена. Кулак в висок. Колено в живот. Воздух вырвался из лёгких с резким хрипом. Перед глазами всё поплыло, стало горячим и расплывчатым. Я вцепился в него, ударил по рёбрам, но это было всё равно что бить камень. Его ладонь с силой хлестнула меня по лицу, и я тяжело рухнул в пыль. Песок захрустел на зубах.

Я попытался подняться. Руки дрожали. Ноги отказались слушаться. Ринг поплыл перед глазами. Новый удар ногой пришёлся в бок, и раскалённая боль пронзила рёбра.