Толпа взревела — вперемешку с насмешками и хохотом. Кто-то выкрикнул:

— Львёнок Лориан уже пылью ссыт!

Кто-то снова плюнул. Каблук сандалии вдавился между моих лопаток, ещё сильнее вжимая меня лицом в песок.

Я так и остался лежать, чувствуя, как пыль прилипает к крови на губах, а собственное тело больше мне не подчиняется.

Туртану поднял руку.

Шум мгновенно оборвался.

Даже гигант застыл.

— Довольно, — спокойно произнёс Туртану. Его взгляд прожигал меня насквозь, пока я лежал в грязи, избитый и сломанный. — Род льва закончился. Его детёныш годится только для погребального костра.

Толпа снова взорвалась криками.

Приговор был вынесен.

И в тот миг — полубессознательный, захлёбывающийся кровью, задыхавшийся от пыли — я понял, что проиграл.

Не только этот бой.

Я потерял имя.

Тень своего отца.

Призрак своего брата.

И что-то внутри меня изменилось.

Если я не смогу заслужить их уважение…

Я заберу его другим способом.

Я заставлю их подавиться моим именем.

Не песнями у костра.

А кровью, хлынувшей им в глотки.

Рёв толпы изменился — насмешки сменились жадными одобрительными криками. Я сплюнул кровь и с трудом поднял голову.

На соседнем ринге уже сражался Лазарус.

Один из солдат взмахнул деревянным мечом. Лазарус принял удар на предплечье и сразу пошёл вперёд, с силой впечатав плечо в грудь противника и опрокинув его в песок. Второй атаковал стремительно. Лазарус резко развернулся, пяткой взметнув пыль, и мощным ударом кулака врезал ему в челюсть. Хруст прокатился по всему лагерю. Третий попытался зайти сбоку. Лазарус сделал ложный выпад, вогнал локоть ему в рёбра, а следом — колено. Воздух со свистом вырвался из груди солдата.

Он не должен был выглядеть так. Не должен был так двигаться. Он вырос, не имея ничего. Ни наставников, ни тренировочных дворов, ни отца-полководца, который с рассвета до заката гонял бы его на тренировках. Только голод. Только драки в переулках. Только годы, когда противников всегда было больше, а он всё равно выбирал не отступать.

Он не дрался красиво. Он дрался, чтобы всё закончить. Каждый удар достигал цели. Каждый захват превращался в бросок. Его тело двигалось так, словно его учили боль и практика, о которой улицы никогда не оставляли записей.

Толпа, которая только что насмехалась надо мной, теперь колотила кулаками по щитам.

— Лазарус! Лазарус!

Сандалии били по земле в ритм его имени.

Я смотрел, чувствуя, как горят рёбра там, где гигант едва не проломил меня, а он тем временем крушил мужчин так, словно сам плац только и ждал его появления. Он не гнался за славой. Не гнался за именем. Он сражался единственным способом, который когда-либо знал, — отказываясь оставаться на земле.

Моё детство было войной в шёлковых залах, шрамами, спрятанными под льном. Каждый синяк, каждый удар должны были выковать меня по образу моего отца.

Но всё, что они из меня сделали, — пустоту.

А Лазарус, выросший без ничего, сражался с силой человека, который сам поднял себя из пыли. Его кулаки обрушивались, словно молоты. В его глазах горел огонь, которого никогда не было во мне. Он сражался не ради крови, не ради наследия, а потому что не собирался сгибаться и не собирался ломаться.

Он победил — грубый, живой, дышащий, — пока я лежал в грязи, а призраки рвали когтями мою грудь.

Туртану наблюдал. Скрестив руки на груди. С непроницаемым лицом. Его израненный глаз скользнул от Лазаруса — окровавленного, тяжело дышащего, но не сломленного — ко мне, распростёртому на земле, с засыхающей кровью на губах.

Его изуродованный рот расползся в усмешке. Голос разнёсся по лагерю, хотя ему даже не пришлось кричать.

— Смотрите внимательно, мужчины! — Его голос рассёк плац. — Видите? Это не сын лорда. Не львиный детёныш. Вот это, — он ткнул пальцем в сторону Лазаруса, стоявшего прямо посреди пыли, — вот это сила. Никаких наставников. Никаких благородных залов. Никакого отца, который гонял бы его до крови. Только голод. Только кулаки. Только огонь.

Толпа взвыла, топая ногами, колотя по щитам, и скандирование его имени сотрясало землю.

— А вот это, — рука Туртану резко метнулась в мою сторону, а голос сочился ядом, — другая сторона. Мальчишка из льняных залов. Изнеженный ягнёнок в львиной шкуре. Он истекает кровью впустую. Тень отца похоронит его. Призрак брата будет преследовать его. А когда война позовёт, он обоссытся пылью и сдохнет.

Смех взорвался — громче ударов кулаков, грязнее любого плевка. Он заползал мне в уши, ввинчивался в череп, пока не начало казаться, что сейчас расколет его изнутри. Каждый звук был насмешкой. Каждое лицо — оскалом, высеченным из пыли.

Лазарус стоял на соседнем ринге, тяжело дыша. Кровь стекала по его лбу, а глаза горели так, будто он проглотил само грёбаное солнце. Мужчины хлопали его по спине, выкрикивали его имя так громко, что, казалось, от этого дрожала сама пыль. Они короновали его своими голосами, пока я тонул в собственных.

А я… мои рёбра вопили от боли после ударов гиганта, щека пульсировала, рот был полон крови. Всю свою жизнь меня учили быть львом. И меня разорвали на части те же самые люди, которые теперь скандировали имя Лазаруса. Тот самый командир, который когда-то стоял плечом к плечу с моим отцом, теперь обрекал меня на жизнь в его тени.

— Сальваторе!

Лазарус растолкал людей, пробираясь ко мне. Его сандалии скрежетали по земле, пот заливал глаза. Кисти были разбиты после собственного боя, кровь уже засохла на костяшках пальцев. Он опустился рядом, схватил меня за руку и помог удержаться. Его лицо говорило само за себя — ярость, боль, вызов. Но он не произнёс ни слова.

И тут в нас полетели насмешки.

— Смотрите, шлюшка Лориана пришла поднять своего хозяина!

Один из солдат сунул руку себе между ног и начал медленно, похабно двигать бёдрами, с каждым толчком сплёвывая на землю.

Остальные тут же подхватили. Бёдра заходили вперёд-назад. Кулаки задвигались в воздухе. Смех раскатился по лагерю, словно вой стаи голодных псов.

— Может, поэтому они всё время вместе? — заорал какой-то ублюдок, хлопая себя по бёдрам в такт. — Ну что, Лазарус, скажи нам — сынок лорда трахает тебя или ты трахаешь его?

Лагерь взревел. Сандалии застучали по земле. Свист вспорол воздух. Их грязь липла ко мне, покрывала меня с головы до ног, пока всё моё тело не затряслось от унижения.

И что-то внутри сломалось.

Я вырвался из рук Лазаруса, словно зверь, сорвавшийся с цепи. Мой кулак врезался в челюсть жирноротого ублюдка раньше, чем тот успел обернуться. Хруст кости расколол лагерь. Горячая кровь фонтаном брызнула на песок.

Я повалил его на землю, уселся сверху, и весь мир сузился до запаха собственного дыхания и глухих, влажных ударов кулаков о плоть. Я бил как сорвавшийся с цепи зверь — яростно, безумно, снова и снова, пока кровь, песок и мясо не слились перед глазами в одно пятно. Кожа на костяшках лопнула, кровь сделала кулаки скользкими, боль вспыхнула белым огнём, но она только помогала держать ритм.

Он скорчился подо мной, сжавшись в дрожащий комок из страха и ругани. Я отрывал его руки от лица и продолжал бить. Нос сломался с отвратительным влажным хрустом. Зубы посыпались в пыль, словно осколки раковин. Один глаз мгновенно заплыл, превратив его в жалкое, истекающее кровью месиво. Вокруг лагерь всё ещё ревел, но для меня существовали только удары кулаков о плоть и его предсмертное хриплое дыхание.

Когда он наконец обмяк подо мной, превратившись в окровавленную груду плоти, весь лагерь словно затаил дыхание. Мужчины подались вперёд, глаза у них загорелись жадностью, будто одного желания было достаточно, чтобы продлить это мгновение.

Туртану вышел из тени.

Он двигался не как человек, устраивающий представление. Он шагал как судья. Его тень скользнула по земле, когда он вытащил короткий бронзовый меч. Лезвие потемнело от масла и долгих лет службы. Он протянул его мне рукоятью вперёд.