Запах проклятий висел в воздухе — тяжёлый, въедливый, отвратительный. Слова Северена грызли меня изнутри, словно зазубренный прилив: лишённый любви. Бездетный. Пустой. Они обвились вокруг моих костей и отдавали вкусом железа.

Долгое время никто из нас не произносил ни слова. Мы стояли друг напротив друга — тени всё ещё извивались под нашей кожей, проклятия оплетали наши шеи, словно цепи. Двое мужчин, выкованных агонией, чьё братство сгорело дотла, оставив после себя нечто куда более странное и жёсткое.

Первым двинулся Лазарус. Его голос разрезал тишину — тонкий, рваный, пылающий жаром.

— Надеюсь, я больше никогда тебя не увижу, — выплюнул он. — Я ненавижу тебя. Презираю тебя. Всё это… каждое испытание, каждый крик, каждая смерть… всё произошло из-за тебя. Орин. Риан. Моя мать. Надеюсь, я больше никогда не увижу тебя ни в этой жизни, ни в любой другой.

Его слова стали ударом.

Они вонзились в меня.

Мои тени содрогнулись, словно сами почувствовали эту рану. На одно короткое мгновение что-то внутри меня дрогнуло, вспоминая, кем мы когда-то были.

А потом на моих губах появилась улыбка.

Холодная.

Чистая.

И лишённая всякого милосердия.

— Хорошо, — сказал я, позволяя теням скользнуть по моему языку. Вкус яда был сладок. — Потому что в следующий раз, когда наши пути пересекутся, Лазарус, я стану тем, от чего ты не сможешь убежать… Я стану твоим кошмаром. Я вырежу из твоей жизни всё, что ты любишь, одно за другим, пока ты наконец не поймёшь, что значит быть пустым. Я сожгу твой дом. Я задушу каждую радость, за которую ты цепляешься. Я сломаю твоих детей, разорву твоё счастье на части, одну за другой, пока твоё проклятие не покажется тебе милостью.

Улыбка, растянувшая моё лицо, уже не была человеческой; она была соткана из ран, голода и всего того, что Яма выковала во мне. Затем я отвернулся, и мой плащ из теней взметнулся, словно дым, а сигилы на моих руках поползли, пылая жаром. Каждый мой шаг гулко отдавался по камню, словно приговор. Зал оставался позади, становясь всё меньше; его дыхание, когда-то знакомое мне, растворялось во тьме.

Шёпот последовал за мной — сладкий, мерзкий, настойчивый: лишённый любви. Бездетный. Пустой. Я позволил ему проникнуть в меня. Позволил ему сковать меня. Я вплёл это проклятие в саму свою сущность и носил его, как доспех.

Для меня проклятия не были цепями.

Они были топливом.

И я поклялся — чёрный, как сигилы, что теперь покрывали мою кожу, — что однажды превзойду их всех. Однажды я предам этот мир огню, пока от имени Лазаруса не останется ничего, кроме пепла, а каждый, кто когда-либо улыбался ему, не захлебнётся моей тенью.

ЛАЗАРУС

В тронном зале царила тишина.

Впервые с тех пор, как я переступил порог этой тюрьмы, тени не кричали — они слушали. Наблюдали. Ждали.

Фолиант Северена тяжёлым грузом лежал у меня в руках. Он всё ещё был тёплым, а его кожаный переплёт пульсировал, словно помнил душу, которую только что поглотил. Его голос всё ещё звучал у меня в голове, а каждое проклятие глубоко впилось в меня.

Я сидел на его троне, тяжело дыша. Пот остывал на моей коже. Проклятия грызли меня, словно личинки, пожирающие труп. Пустой. Опустошённый. Навеки скованный. Прощальный дар моего отца.

Я опустил взгляд на свои руки. Чёрные спирали, вырезанные в моей плоти, извивались, словно змеи под кожей, — клеймо того, кем я стал. Я больше не был Лазарусом Джеймсом.

Я был чем-то иным.

Повелителем Теней.

И всё же во мне не было ни капли торжества.

Сальваторе ушёл. Его последние слова жгли память, словно раскалённые клейма.

— В следующий раз, когда наши пути пересекутся, Лазарус… Я стану твоим кошмаром. Я вырежу из твоей жизни всё, что ты любишь, одно за другим, пока ты наконец не поймёшь, что значит быть пустым. Я сожгу твой дом. Я задушу каждую радость, за которую ты цепляешься. Я сломаю твоих детей, разорву твоё счастье на части, одну за другой, пока твоё проклятие не покажется тебе милостью.

Когда-то он был моим братом.

Теперь он стал моим врагом.

Мы вошли сюда людьми, цеплявшимися за надежду.

Мы вышли отсюда чудовищами, прикованными к проклятиям и ненависти.

Голоса зашептали у меня в голове — вязкие и беспощадные.

— Отдельные проклятия можно расплести через жертву, через кровь, через силу. Но проклятия, произнесённые вместе и связанные воедино, нельзя разрушить. Ни тенью. Ни светом. Ничем.

Я прижал ладони к глазам, чувствуя, как к горлу подступает желчь. Быть связанным с Сальваторе… даже после смерти… было мучением страшнее любого испытания, через которое нам довелось пройти.

Когда я опустил руки, мой взгляд упал на лежавший у меня на коленях Фолиант — темницу Северена. Его сущность всё ещё металась внутри, невидимая, но живая. Я чувствовал, как он ждёт. Если оставить его здесь, кто-нибудь однажды сможет найти его. Кто-нибудь сможет освободить его.

Этого нельзя было допустить.

Я поднялся с трона, но, обернувшись, заметил мерцание позади него.

Полку, вырезанную в чёрной каменной стене, наполовину поглощённую тенью.

Я подошёл ближе.

Вдоль неё стояли десятки Фолиантов, их корешки поблёскивали в угасающем свете. Каждый из них едва заметно пульсировал, словно был живым. Воздух был тяжёлым от груза столетий — пахло пылью, кровью и забытыми душами.

На каждом переплёте было выжжено мужское имя — лорд Веррин. Лорд Дурок. Лорд Кетар. Лорд Варран. Лорд Калдер.

Все они были Повелителями Теней, уничтоженными, стёртыми как соперники. Марианна была единственной Повелительницей — одной женщиной среди столетий королей и тиранов.

Мои пальцы скользили по корешкам. Каждый из них вздрагивал от моего прикосновения, пока мой взгляд не остановился на последнем имени в ряду.

Гарет Блэкмур.

Отец Амары.

Буквы были обожжены, наполовину уничтожены, но сердцебиение внутри Фолианта всё ещё ощущалось — слабое, угасающее, но живое.

Я потянулся к нему. Кожаный переплёт был тёплым под моей ладонью, дрожал, словно живая плоть. Тени зашевелились вокруг меня, шепча имя её отца, отголосок того, кем он когда-то был.

— Амара… — выдохнул я едва слышно.

Я снял его Фолиант с полки и прижал к груди. Под моей рукой он один раз слабо, но ровно пульсировал. Её отец. Человек, которого она любила и которого у неё отняли. Человек, которого Северен навеки заточил.

Я не оставлю Фолиант Гарета здесь.

Я заберу его с собой и отдам Амаре.

Она заслуживает, чтобы её отец был рядом с ней.

Рядом с ним всё ещё пульсировал Фолиант Северена — слабое, исполненное злобы сердцебиение заточённого бога. А под моими рёбрами я ощущал биение собственного — моего проклятия, моего наследия, Фолианта, который сделал меня Лордом Тени.

Я никогда не оставлю Фолиант Северена здесь, где его сможет найти кто-то другой. Его Фолиант должен быть погребён глубже самой тьмы, под землёй, там, где даже время забудет о его существовании.

Я снова посмотрел на полку. Имена бесчисленных Лордов смотрели на меня с их переплётов — поколения мужчин, пожранных той самой тьмой, которой они когда-то повелевали. И тогда я понял, кем они были на самом деле.

Не правителями.

Не богами.

Эхом.

Душами, пожранными, заточёнными и забытыми.

Я отвернулся от полки, крепко прижимая к груди три Фолианта, и прошёл через арку за троном.

Коридор был завален трупами. Мужчины и женщины лежали, утопая в реках крови, с широко раскрытыми глазами и ртами, навеки застывшими в крике. Запах железа и смерти густо пропитал воздух, подступая к самому горлу, пока за зубами не запылала желчь.

Мой желудок словно сковало льдом.

Сальваторе не освободил их.

Он вырезал их.

Он накормил тени их агонией, пил их крики, упивался их болью.