Северен забился, взревев. Его тьма начала схлопываться внутрь себя, царапая границы круга и отчаянно пытаясь вырваться из собственной темницы.

Шаг IV:

Тени требуют мучений. Боли. Подвергни пленника истязанию. Поднеси им агонию как пир.

Северен взревел, и его голос расколол весь зал.

— Да как вы смеете истязать меня?! Я ваш господин!

В ответ я хлестнул его по груди теневым кнутом. Удар рассёк воздух, разрывая плоть. Кровь зашипела, коснувшись круга из соли и костного мозга, обжигая всё, куда упала. Северен закричал — так глубоко, так надрывно, что даже мои тени пустились в пляс от восторга.

Голос Лазаруса поднялся над этим грохотом. Его тон стал оружием, а слова рассекали рёв, словно клинки.

— Костным мозгом, что питал тебя, кровью, что нарекла тебя,

— Спиралью теней и агонией, которую они требуют,

— Кровью и Фолиантом я связываю тебя.

Его голос эхом разносился по каменному залу, словно голос жреца, взывающего к богу, который больше не слушает.

Шаг V:

Когда Фолиант зашипит, прижми его к их груди. Позволь ему пить. Позволь ему пожрать.

Фолиант задрожал в руках Лазаруса. Его страницы зашипели, истекая тенью, которая извивалась, словно ставший плотью дым. Северена скрутило в судорогах, его тело билось в цепях, мышцы разрывались под кожей. Пламя факелов стало тусклым, их свет почернел, выбрасывая в воздух искры цвета крови.

Я ещё сильнее вжал его в алтарь, мои тени обвились вокруг его горла, прожигая мои собственные вены.

— Сейчас, Лазарус! — крикнул я. — Покончи с ним!

Лазарус с силой прижал Фолиант к груди Северена.

Последовавший звук не был человеческим — глубокий, пустой вой, словно сам камень начал кричать. Тени под моими руками забились в судорогах, пытаясь вырваться, извиваясь, словно змеи в огне. Тело Северена яростно содрогалось, его рёбра выпирали под кожей, словно когти. Ноктисс всё ещё прожигал его изнутри, яд пожирал его силу.

Его рёв треснул, словно раскалывающийся камень, но я наклонился ближе, и мой голос прорезал хаос.

— Где она? — прошипел я. Моё дыхание ударило ему в лицо, между нами стоял запах крови и пота. — Где моя мать? Где ты заточил её? Где её Фолиант Теней, чтобы я мог освободить её?

Северен тихо, влажно рассмеялся, захлёбываясь кровью. Его взгляд медленно повернулся ко мне — тёмный, блестящий от безумия.

— Твоя мать? — прохрипел он, и его голос сочился насмешкой. — Этого ты никогда не узнаешь.

Я ещё сильнее затянул цепи, ярость разрывала меня изнутри.

— Говори!

Его улыбка стала ещё шире — уродливая, зубы были залиты кровью.

— Ты ведь думаешь, что она была хорошей, не так ли? Доброй. Чистой. — Он закашлялся, и из его губ выплеснулся сгусток чёрной крови, а голос стал ядовитым. — Но ты понятия не имеешь, кем она была на самом деле. В твоих снах она может казаться спасением, сын мой, но она была дьяволом. Созданием жестокости. Куда хуже, чем когда-либо был я.

Он выплюнул ещё одну струю чёрной крови.

— Лучше оставить её там, где она находится. Лучше никогда больше её не видеть.

У меня скрутило желудок, ярость закипела внутри. Голос сорвался, когда я произнёс:

— Где. Она.

Тело Северена содрогалось в судорогах на алтаре, кровь полосами стекала по его коже, а глаза пылали безумием. Он оскалился, и его голос сорвался на шипение, царапавшее воздух, словно клинок, проведённый по камню.

— Я бросил её в Яму Теней, — прохрипел он. — Теперь это её темница. Если хочешь вернуть её — возвращайся туда. Снова сражайся с тенями. Прорывайся сквозь них, пока твоя плоть не начнёт слезать, а душа не расколется. Только тогда ты снова увидишь её… если её вообще стоит спасать.

Его смех пополз по залу — густой и жестокий.

И затем, даже пока его тело билось в судорогах, даже пока Ноктисс прожигал его изнутри, а цепи крепко удерживали его, Северен поднял голову. Его глаза светились, словно угли, догорающие в пепле.

— Я проклинаю вас обоих, — прошипел он, и его голос стал глубже, раскалываясь, поднимаясь из чёрной бездны его сердца. — За то, что вы сделали со мной. За то, что осмелились заточить меня. За то, что украли мой трон.

Его голос исказился, вобрав в себя гул бури, рождавшейся в самых недрах земли.

— Я не исчезну. Меня не забудут. Я буду жить внутри вас. Я останусь в ваших тенях, и вы никогда не освободитесь от меня.

Он перевёл взгляд на меня, его зубы алели сквозь кровь.

— Сальваторе, — выплюнул он, и моё имя стало ядом на его языке. — Я проклинаю тебя пустотой сердца. Всю свою жизнь ты будешь гнаться за любовью, но каждый раз, когда тебе покажется, что ты её обрёл, она будет рассыпаться у тебя в руках. Тебя будут предавать. Будут умирать рядом с тобой. Ты сможешь обладать ими, ломать их, укладывать в свою постель, но никто и никогда не полюбит тебя. На твоих губах всегда будет только вкус пепла. Твои прикосновения будут жечь, словно яд. Тебя будут ненавидеть даже тогда, когда ты будешь отчаянно молить о любви.

Его улыбка стала ещё шире, кровь хлынула изо рта.

— И это ещё не всё… Ты никогда не сможешь стать отцом. Твоя кровь оборвётся на тебе. Тени запомнят тебя никем — пустым именем, затерянным в пыли.

Воздух пошёл рябью. Тени вдоль стен отпрянули, словно обожжённые, зашипев, пока не скрылись в трещинах камня.

И тогда они заговорили у меня в голове — вязко и беспощадно.

— Когда Лорд Тени проклинает всем своим сердцем, это проклятие нельзя обратить вспять. Одно-единственное проклятие ещё можно распутать через жертву. Но проклятия, наложенные вместе, становятся цепями. Их нельзя разорвать. Ни тенью. Ни светом. Ничем.

Моё тело застыло, каждый мускул дрожал. Мне хотелось бросить ему вызов, закричать, вырвать эти слова из самого воздуха, но тени внутри меня довольно замурлыкали, насыщаясь и вплетая проклятие в мои кости.

Затем голова Северена медленно повернулась к Лазарусу. Его глаза были чёрными безднами. Голос прозвучал тихо, сдавленно, но каждое слово обрушивалось, словно железо.

— Лазарус. Мой сын. — Его тон был мягким, ядовитым. — Ты будешь жить рядом с семьёй, с детьми, с женщиной, которую, как тебе кажется, ты любишь. Они будут улыбаться, будут звать тебя по имени, будут наполнять твои объятия, и всё же ты не почувствуешь ничего. Пустота станет твоей вечной спутницей. Ты будешь хоронить своих детей, держать их на руках, пока они умирают, и их крики никогда не покинут тебя. Ты будешь строить, править, сражаться, но каждая победа будет отдавать пустотой. Каждая радость будет превращаться в скорбь. Я проклинаю тебя: твой род продолжится, но это будет род, обречённый на страдания. Боль станет твоим наследием. Агония — твоим наследством.

Лазарус пошатнулся. Его лицо напряглось, дыхание сорвалось. Я видел, как проклятие впивается в него, уже разрывая его изнутри.

Смех Северена стал хриплым, первобытным.

— И вместе… — взревел он, и его голос прогремел так громко, что содрогнулся сам круг. — Я проклинаю вас обоих. Вы будете возвышаться вместе, как бы сильно вы этого ни ненавидели. Вы падёте вместе, как бы ни пытались этому противиться. Вы умрёте вместе, бок о бок, захлёбываясь тенями друг друга. Даже смерть не сможет вас разлучить. Вот цепь, которую я оставляю вам.

Круг вспыхнул чёрным пламенем. Тени пронзительно завизжали, беспокойные, цепляясь за воздух, словно буря, пытающаяся вырваться из своей клетки.

Губы Северена растянулись в последней чудовищной улыбке. Его тело забилось в судорогах, схлопываясь внутрь себя, но его голос всё ещё звучал, разрывая зал, пока Фолиант начинал пожирать его.

— Однажды… — его смех превратился в раскат грома, полный презрения. — Однажды я восстану вновь. И когда это случится, я заберу обратно всё, что принадлежит мне.

Фолиант с грохотом захлопнулся, словно одновременно закрылась тысяча дверей.

Наступила тишина — огромная, тяжёлая, нечестивая, — целиком поглотившая зал.