— Вместе, — пробормотал он, медленно, словно пробуя это слово на вкус, как вино.

— Если у нас получится, — сказал я, — путешественник сможет остановить голод до того, как он начался. Убить предателей прежде, чем они откроют наши ворота. Заключить союзы до того, как они распадутся. Угарит сможет снова жить. Люди будут воспевать твоё имя.

Сальваторе слегка наклонил голову, и цепи тихо звякнули — почти ласково.

— И Фолиант выбрал меня? — спросил он, его голос был скользким, гладким, как змея.

— Да, — ответил я. — Тебя выбрали тени.

Он медленно улыбнулся, и эта улыбка была ядовитой.

— Надо же. Как лестно. Я чувствую…

— Даже не начинай, — резко оборвал его я. — Только, блядь, не начинай.

Его смех прокатился по пещере — грубый, резкий, отражаясь от каменных стен, пока не показалось, что сама земля смеётся вместе с ним.

— Всё тот же огонь, — сказал он. — Должен признать, он тебе идёт, старый друг. Семьдесят пять лет, а ты всё ещё ругаешься. Возраст избороздил твоё лицо, но ярость никуда не делась.

Я подошёл ближе, и свет факела полоснул по его лицу.

— А ты, — сказал я, — сгнил за своей ухмылкой. Никакая подпитка теней уже не скроет того, кем ты стал. Только посмотри на себя — волосы стали белыми, кожа превратилась в пепел. Даже твои тени голодают.

— Осторожнее, — промурлыкал он. — Ты говоришь, как человек, который репетирует милосердие.

Я коротко, горько рассмеялся.

— Милосердие умерло в ту ночь, когда умер ты, — сказал я. — Ты убил мою мать. Ты убил Амару. Ты уничтожил всё, что я построил, только потому, что не смог вынести мысли быть вторым хоть для кого-то.

Факел затрещал в сыром воздухе. Тени ползли по стенам — беспокойные, прислушивающиеся.

Я медленно сделал ещё один шаг вперёд, позволяя свету факела рассечь его лицо.

— Может быть, мне стоит оставить тебя здесь, — сказал я. — Может быть, я найду другого — неосквернённого, молодого, сильного — и сделаю его Лордом Тени. А может быть, я разрушу гробницу Северена и позволю ему занять твоё место. Возможности безграничны.

Улыбка исчезла с его лица. Тени вокруг него стянулись, словно кольца змеи.

— Ты не посмеешь.

— Посмею, — ответил я. — И после этого буду спать гораздо спокойнее.

На одно короткое мгновение ответом мне был лишь звон железных цепей. Тяжесть собственной ошибки сдавила грудь; мне вообще не следовало приходить сюда, не следовало просить это существо о помощи.

Я повернулся к лестнице.

— Лазарус… подожди.

Теперь его голос был хриплым, лишённым прежней гордости.

— Не уходи. Я помогу тебе. Я сделаю это. Мы создадим твоего путешественника.

Я остановился на первой ступени, свет факела дрожал на сыром камне.

— Если ты облажаешься хоть один, блядь, раз — хоть один, — клянусь, я заточу тебя в твоём собственном Фолианте Теней и брошу его в огонь. Тени будут пожирать твои крики, пока от тебя совсем ничего не останется.

На этот раз он не рассмеялся. Он лишь смотрел на меня, а за его глазами мерцал голод. Когда он снова заговорил, его голос стал тише — не смиренным, а расчётливым.

— А если я буду вести себя хорошо?

Я выдержал его взгляд. Ответ рождался медленно, словно вновь открывающаяся рана. На мгновение я задумался о том, чтобы оставить его во тьме, позволить городу пасть, лишь бы никогда больше ему не доверять…

Я выдохнул.

— Тогда я верну тебе твой Фолиант.

Казалось, из камеры исчез весь воздух.

Даже тени замерли.

Его глаза расширились, и по его челюсти пробежала дрожь, прежде чем он скрыл её за едва заметной улыбкой.

— Значит, вот какова твоя сделка.

— Это моё милосердие, — сказал я.

Долгое мгновение он изучал меня, пока свет факела рассекал его лицо.

Потом один раз медленно, намеренно кивнул.

— Хорошо, — прошептал он. — Даю тебе своё слово. Я буду тебе подчиняться.

Я ему не верил.

Но всё равно потянулся к цепям.

Руны на железе вспыхнули, когда мои пальцы коснулись их. Одна за другой они начали гаснуть, их свет уходил обратно в металл, пока железо не издало тяжёлый вздох и не отпустило его. Воздух стал густым, горячим, наполненным вкусом соли и пыли.

Когда упало последнее звено, он поднялся.

Земля под ногами задрожала.

Пламя факела заколебалось.

И впервые за пятнадцать лет Сальваторе стоял без оков — с едва заметной улыбкой, голодной и слишком уверенной в сделке, которую, как ему казалось, он выиграл.

Тени содрогнулись, впервые за пятнадцать лет ощутив вкус свободы.

Я повернулся к лестнице, и он пошёл следом — наши силуэты вытянулись по стенам, словно два призрака, поднимавшиеся из тьмы: один скованный долгом, другой — ничем.

Мы молча поднимались по узкой лестнице.

Свет факела скользил по известняку, окрашивая стены мерцающим золотом. Чем выше мы поднимались, тем теплее становился воздух, пока запах моря не начал просачиваться сквозь щели, словно дыхание.

Когда мы вышли в верхнюю комнату, нас уже ждала ночь — солёный ветер проникал сквозь ставни, снизу доносилось шипение волн. В его присутствии мой дом казался меньше, будто он занимал собой больше места, чем могли вместить эти стены.

Сальваторе первым пересёк комнату, неторопливо, босые ступни с тихим шорохом скользили по каменному полу. Его белые волосы ловили свет факела, поблёскивая, словно лезвие клинка. Он медленно осмотрелся, будто изучал то, что уже принадлежало ему.

— Значит, вот где ты провёл своё изгнание, — сказал он. — Дом над моей могилой. Как поэтично.

Я ничего не ответил.

— Скажи мне, Лазарус, — продолжил он, — когда мы разорвём время и создадим твоего драгоценного путешественника, что потом? Ты собираешься спасти Угарит… или приползёшь обратно в прошлое и вытащишь свою драгоценную Амару из её могилы?

Этот вопрос ударил меня, словно клинок, вошедший между рёбер.

Я повернулся к нему, слова застряли у меня в горле, прежде чем я заставил себя произнести их.

— Это не имеет значения, — сказал я. — Речь идёт о спасении Угарита. И только.

Он тихо рассмеялся.

Жестоко.

— Ты лжёшь даже самому себе. Тебе никогда не были нужны ни троны, ни короны. Ты хочешь того, чего хочет каждый проклятый человек, — второго шанса. Ты жаждешь искупления. Ты бы сжёг весь мир, лишь бы снова взять её за руку.

Его тень потянулась к моей, длинная, извивающаяся по полу, словно змея.

— Так скажи мне, когда путешественники во времени будут созданы, ты спасёшь город… или обменяешь его на биение её сердца?

Я сжал кулаки так сильно, что кожа лопнула.

— Хватит.

Я прошёл мимо него и подошёл к столу. На нём лежал Фолиант Теней — закрытый, его кожаный переплёт был тёмным и неподвижным. Я положил ладонь на обложку. Под моей рукой её поверхность запульсировала, словно под кожей шевельнулось что-то спящее.

— Тени, — тихо сказал я, — скажите мне, как создать путешественника во времени.

Пламя факела резко дёрнулось.

Ветер стих.

Казалось, сам дом затаил дыхание.

Фолиант содрогнулся под моей ладонью, а затем медленно приподнялась его обложка. Изнутри хлынул дым — сначала тонкий, затем густой, наполняя воздух запахом соли и железа. Страницы начали перелистываться сами собой.

Из тьмы внутри донёсся шёпот — сотни голосов, говоривших как один.

— Итак, всё начинается. Именно здесь всё изменится, Лазарус, — прошептали голоса, и в их тоне одновременно звучали обещание и проклятие. — Для него. Для тебя. Навсегда.

Фолиант распахнулся, страницы залило светом.

И тени начали писать.

САЛЬВАТОРЕ

УГАРИТ, 1222 ГОД ДО Н.Э.

В тот миг, когда наверху открылся Фолиант, я почувствовал это — сила начала раскручиваться сквозь камень, пронизывая землю, словно расплавленный огонь.