Я позволил воспоминаниям о братстве и предательстве захлестнуть меня — хлеб, который мы делили в детстве, первое копьё, которое держали вместе, первый раз, когда его смех превратился в оскал.

— Амара, — выдохнул я в темноту. Это была не молитва, которую услышали бы боги, а лишь имя, помогавшее мне удержаться.

— Я скучаю по тебе, — тихо сказал я, и слова ломались о мои зубы. — Мне бы хотелось, чтобы ты была здесь.

Пятнадцать лет, пока Сальваторе гнил в моей темнице, я думал о том, чтобы вернуть Амару ко мне. Это искушение впивалось в меня когтями всякий раз, когда я открывал свой Фолиант Теней. Но каждый раз я вспоминал, что больше не был тем молодым человеком, которого она любила, — теперь я был лишь стариком с поседевшими волосами, несущим на себе прошлое, высеченное скорбью. Амара возродилась бы молодой, светлой и не тронутой ничем, а я всё так же остался бы этим стареющим пережитком прошлого. Она заслуживала новой жизни… а не старика, который будет преследовать её, умоляя вернуть то, что он потерял.

На одно короткое мгновение мне показалось, что комната прислушивается. Пламя лампы качнулось в мою сторону, а тени разрослись, терпеливые, как морской прилив.

Если бы я сам мог пройти по реке времени, подумал я, если бы я мог вернуться назад…

Назад, до крови.

Назад, до Дредхолда.

До её смерти.

Эта мысль пустила во мне корни, словно болезнь. Если мы с Сальваторе сумеем создать путешественника во времени, возможно, я смогу пройти назад сквозь годы и успеть к ней раньше, чем нож. Возможно, я смогу исправить то, что он разрушил… то, что разрушил и я.

Тени зашевелились, их голоса скользнули сквозь мой разум, словно тростник под порывами ветра.

— Возможности безграничны, — прошептали они. — У реки множество устьев. Пройди по ней, и всё может быть уничтожено… или создано заново.

Их обещание заполнило тишину, словно дым. Я поднялся. Стул с резким скрежетом проехался по каменному полу, и этот звук показался особенно громким в маленькой комнате. Моё сердце тяжело ударило один раз, словно барабан.

Мои тени тут же стали беспокойными, поползли за мной по пятам, начали обвиваться вокруг рук, полные нетерпения. Они шипели в предвкушении, и их голод был живым существом.

— Наконец-то, — прошептали они. — Кровь взывает к крови. Проклятие затягивается всё сильнее. Вы ненавидите друг друга, но всё равно преклоните колени вместе.

Их голоса впивались в меня — холодные, жадные. Я проигнорировал их и направился к потайной двери за очагом.

Воздух становился холоднее, пока я спускался по лестнице. Лампа в моей руке отбрасывала золотистый свет на известняковые стены, а запах моря слабел с каждой новой ступенью.

Внизу передо мной распахнулась просторная камера. Цепи всё ещё свисали со стен — чёрное железо, покрытое рунами, влажное от соли, гудящее древней силой. Свет факела скользнул по фигуре внутри.

Сальваторе полулежал на утрамбованной земле так, словно это был трон. Его длинные ноги были вытянуты, спина опиралась о стену. Цепи заскрежетали, когда он поднял голову. Медленная улыбка поползла по его лицу. Его глаза — когда-то яркие, полные огня и властности, — теперь горели ядом, потускневшие за годы тьмы, но не погасшие.

— Ну надо же, — прохрипел он. Его голос огрубел от долгого молчания, но всё ещё резал, словно клинок. — Посмотрите-ка, кто приполз домой. Скажи мне, брат… ты наконец-то набрался смелости заточить меня в моём собственном Фолианте?

Я сделал шаг вперёд, позволяя теням собраться за моей спиной.

— Нет.

Его улыбка стала шире. Цепи загремели, когда он пошевелил руками.

— Нет? Тогда чего же хочет мой дорогой брат?

Я остановился прямо перед печатью. Мои тени извивались, шипя в пыли, жаждущие ударить. Но мой голос оставался ровным.

— Мне нужна твоя помощь.

На одно короткое мгновение воцарилась тишина.

А потом он рассмеялся — медленно, рвано, смехом, который не мог принадлежать человеку. Он растёкся по пещере, словно скрежет металла о камень, эхом отражаясь от стен, пока не показалось, что сама темница смеётся надо мной.

Тени Сальваторе зашевелились вместе с его смехом, заскользили по земле, касаясь костей, устилавших пол.

— Ах, вот как, — наконец произнёс он. Его голос был истёрт долгими годами молчания, но по-прежнему заточен жестокостью.

— Великий Лазарус вернулся. Преданный пёс королей. Скованный бог самообладания. И спустя пятнадцать лет ты стоишь передо мной и шепчешь, что нуждаешься во мне?

Его улыбка стала ещё шире.

— Ты запер меня под своим очагом, брат. Кормил меня гнилью и тишиной. Думал, что сможешь похоронить меня в своей жалости. А теперь…

Он подался вперёд, и цепи пронзительно заскрежетали в знак протеста.

— …а теперь ты сам приполз обратно. Скажи мне, каково оно на вкус? Это слово — нуждаюсь? Оно обжигает тебе язык? Твои драгоценные тени тоже отшатываются от тебя, как мои — от меня? Скажи, что тебе больно, Лазарус. Скажи, что ты ненавидишь это.

Я ничего не ответил. Его смех снова заполнил камеру — тихий, горький, бесконечный.

Этот звук был подобен буре, запертой глубоко под землёй.

Мои тени зашипели, поползли вверх по моим рукам, словно змеи, жаждущие приказа, но я удержал их.

Когда я снова заговорил, мой голос был холодным и ровным.

— Ты прав, — сказал я. — Ты мне нужен. Не твой яд. Не твоё разрушение. Только твоя тень. Только твоя сила.

На одно мгновение его улыбка дрогнула.

А затем появилась вновь — более тонкая.

Более жестокая.

— Ты изменился, брат, — пробормотал он. — Звучишь, как камень, который забыл, что такое огонь. Скажи мне… ты стал смелее? Или просто отчаялся?

— И то и другое.

Он тихо усмехнулся — звук, похожий на скрежет гравия в горле. Цепи заскребли по стене, когда он подался вперёд.

— Тогда говори. Что привело тебя сюда спустя пятнадцать лет? Какая напасть наконец сломила примерного Лазаруса настолько, что он приполз обратно в мою тьму?

Я встретил его взгляд сквозь дрожащее пламя факела. Камеру наполнял запах масла и соли.

— Угарит истекает кровью, — сказал я. — Поля опустели. Амбары покрылись пылью. Мятежники и захватчики грызут городские ворота. Король и королева пришли ко мне за спасением. И если я не смогу его дать, город падёт.

Сальваторе тихо рассмеялся — низко, почти по-звериному.

— Тогда пусть падёт. Пусть море заберёт его. Сиди среди костей и называй себя богом. Тебе ведь всегда нравилось притворяться добродетельным, не так ли? Ты и твои клятвы. Ты и твоё милосердие.

Мои тени зашипели вокруг моих лодыжек, жаждая вцепиться ему в горло, но мой голос оставался ровным, а каждое слово — выверенным, словно шаг человека, идущего по краю утёса.

— Чтобы спасти Угарит, — сказал я, — нам нужно нечто более могущественное, чем короны и копья. Нечто, лежащее за пределами человеческих возможностей.

Я сделал ещё один шаг к решётке. Воздух загудел — жар, страх, воспоминания.

— Я должен создать путешественника во времени.

На одно мгновение он лишь смотрел на меня. Затем его рот растянулся в широкой улыбке, и он расхохотался. Смех прокатился по камере, отражаясь от камня к камню, пока не показалось, что сама пещера смеётся надо мной.

— Путешественника во времени? — наконец выдохнул он сквозь смех. — Ты что, окончательно сошёл с ума? Время не склоняется ни перед кем. Ни перед королями. Ни перед богами. Ни перед проклятыми.

— Фолиант Теней говорит об обратном, — перебил я, и мой голос был достаточно острым, чтобы содрать кожу. — Это возможно. Но не для одного из нас. Река не подчинится одной-единственной руке. Её должны связать двое.

Его смех оборвался.

Наступившая тишина была густой, словно масло.

Воздух вокруг него всколыхнулся. Его тени поднялись с пола, словно раскручивающийся дым, обвились вокруг его плеч — жадные, беспокойные. В его глазах вспыхнул голод — не удивление, не страх, а узнавание.