Тени сами собой собрались вокруг меня — густые и холодные, словно дым от сожжённого жертвоприношения.

Пламя в жаровне пригнулось, словно пытаясь укрыться, пока тьма разрасталась. Она обвилась вокруг меня — тяжёлая, живая, вытягивая тепло из воздуха, пока даже моё дыхание не исчезло в её глубине.

Комната начала складываться внутрь себя, а границы мира размягчились, словно влажная глина. Камень, свет и звуки растворились воедино.

А затем меня не стало — меня поглотила собственная тень.

Ночной ветер ударил мне в лицо. Внизу Ассирийское море с тихим вздохом билось о прибрежные скалы.

Впереди король и королева шли по узкой тропе к цитадели, их плащи волочились по пыли и соли.

— Ваше Величество.

Мой голос прозвучал тихо, рассекая ветер, словно лезвие бронзового клинка.

Королева Серафина ахнула, прижав руку к груди.

— О боги, Лазарус! Ты напугал меня. Казалось бы, за пятьдесят лет я должна была привыкнуть к твоим проклятым исчезновениям.

Её улыбка была едва заметной, хрупкой, словно тростник, иссохший от засухи.

— Прошу прощения, — сказал я, склоняя голову. Тени беспокойно извивались у моих ног. — Но вы должны понимать цену того, о чём просите.

Я встретился с ними взглядом.

— Чтобы создать того, кто сможет идти по реке времени… мне придётся заключить союз с Сальваторе. Мне придётся освободить его.

Самообладание королевы рассыпалось.

Её тень съёжилась и задрожала, тонкая, словно детский плач.

Она боялась не меня.

Она боялась его.

То чудовище, погребённое под чёрным камнем, — брат, которого я заточил, но так и не смог уничтожить.

Тень короля Сайруса вспыхнула, её очертания затрещали, словно огонь, пожирающий кедр.

От него волнами исходила ярость — густая, удушающая, бессильная.

Это была не ярость правителя.

Это была ярость человека, потерявшего всё.

Человека, загнанного в угол концом собственного царствования, опустошённого осознанием того, что боги больше не слышат его.

— Нет! — крик Серафины прорезал ветер, острый, словно кремень, ударивший о бронзу. Её руки дрожали под плащом. — Он слишком опасен.

— Он пытал невинных, — прорычал Сайрус.

Они стояли прямо, как и подобает монархам. Их плащи трепал морской ветер, а лица казались высеченными из того же усталого камня, что и городские стены. Но их тени выдавали их — две дрожащие фигуры, отступившие по пыльной земле назад, съёжившиеся от моих слов, словно обожжённые.

— Мне жаль, — сказал я, и это было правдой. — Это не моя воля. Так постановил Фолиант.

Король и королева посмотрели друг на друга — долгим, безмолвным взглядом двух душ, которые слишком долго правили и слишком многим пожертвовали. Годы опустошили их. Войны лишили их всего.

Я помнил их такими, какими они были когда-то, — их армии сияли под золотыми знамёнами, а вера была обращена к богам, которые тогда ещё отвечали. Но война забрала всё.

Теперь стены Угарита провисали, словно уставшие лёгкие, поля были выжжены, а от армии остались лишь мальчишки с копьями.

Губы Серафины дрогнули, и я увидел борьбу в её глазах — страх, любовь и ещё кое-что…

Отчаянное желание спасти то, что уже невозможно было спасти.

— Ты думаешь, нам легко? — прошептала она, и её голос дрогнул. — Мы похоронили сыновей, друзей, половину детей этого города. Наши армии рассыпаются, наши боги молчат, и каждую ночь я просыпаюсь от звука моря, которое уносит прочь ещё одну часть нашего царства. И всё же люди смотрят на нас. Они верят, что мы можем их спасти.

Её голос сорвался. Слёзы наполнили глаза, но так и не пролились.

— Если освободить его — единственный способ защитить их… тогда какой у нас остаётся выбор?

Сайрус потянулся к её руке, его лицо осунулось и посерело.

— Мы поклялись защищать этот город, — сказал он, и его слова дрожали, словно старый меч в руке умирающего. — Если нам придётся обречь самих себя, чтобы Угарит дышал ещё хотя бы один день, значит, так тому и быть.

Он повернулся ко мне, крепко стиснув челюсти. Его взгляд был пустым, но решительным.

— Сделай то, что должно быть сделано. Если, чтобы спасти наш народ, необходимо согнуть реку времени, пусть она будет согнута. Мы заплатим эту цену.

Эти слова прозвучали, словно звон бронзового колокола — глубокий и окончательный.

Они дали мне своё позволение — и, сделав это, связали себя тем же самым проклятием, которое сковывало меня.

Ветер завыл среди прибрежных скал, принося запах соли, дождя и чего-то более древнего — чего-то, что пробуждалось глубоко под камнями.

Голос Серафины нарушил тишину, едва громче шёпота.

— Спаси нас, Лазарус. Чего бы это ни стоило.

Я склонил голову, хотя и не был достоин её веры.

И где-то глубоко во тьме, так тихо, что это можно было принять за шум моря, я услышал его — смех Сальваторе.

Тихий.

Холодный.

И становившийся всё громче.

Лампа едва теплилась в неглубокой чаше с маслом, маленькое солнце мерцало на грубом деревянном столе. Снаружи море грызло прибрежные скалы с тем же терпеливым голодом, которым точило этот мир ещё задолго до того, как люди начали помнить имена. Внутри моего дома воздух был пропитан запахом пепла и сушёных трав, а тени прижимались к стенам, словно внимательные слушатели.

Король и королева сказали своё слово. Их согласие легло мне на плечи тяжёлым камнем. Они решили спасти Угарит, чего бы это ни стоило. Они выбрали реку времени. Они попросили меня — Лазаруса — изменить линию судьбы, которую когда-то помог начертить я сам.

Я сидел совершенно неподвижно, позволяя тишине сгущаться вокруг меня. Дом тихо поскрипывал — кедровые балки оседали, старый раствор между камнями тяжело вздыхал. Мои пальцы сомкнулись вокруг края чаши так крепко, что кожа побелела. Я вспомнил ступени под своими ногами, яму, которую выдолбил под очагом пятнадцать лет назад, каждый удар зубила — обещание, что это имя больше никогда не увидит солнца.

Когда-то мы были детьми — Сальваторе и я. Бегали босиком по переулкам, подначивали друг друга добраться до самых высоких террас, делили хлеб под тамариском. Тогда братство было чем-то тёплым; оно было смехом и той лёгкой, естественной доверчивостью, которая бывает только у мальчишек. Мы поднимались вместе — клинки, клятвы, звон бронзы. А потом Дредхолд и проклятия Северена вылепили из нас тех, кем мы стали. Он стал голодом. Я стал рукой, что приковала этот голод к камню.

И теперь эти самые руки — я, тот, кто выковал цепи и собственной кровью начертал печати, — должен был спуститься под собственный очаг и разрушить то, что сам создал. При одной этой мысли во рту появился вкус железа. Сколько раз я шептал, что никогда этого не сделаю? Сколько ночей лежал, глядя в потолок, и обещал мёртвым, что никогда не пробужу его?

Цена, которую предложили король и королева, была простой и ужасной — путешественник во времени. Тот, кто сможет пройти по реке времени и обратить гниение вспять. Это обещание стояло передо мной, словно ребёнок на погребальном костре. Если я освобожу Сальваторе, чтобы он связал себя со мной ради этого дела, возможно, Угарит выживет. Возможно, ячмень снова нальётся колосьями, колодцы вновь наполнятся водой, дети перестанут умирать от голода. А возможно, я вновь выпущу на волю руку, которая заколола мою мать и перерезала Амаре горло, и из-за моей глупости город сгорит ещё быстрее.

Я думал об Амаре — о её смехе, мягком, как ткань, которой она прикрывала горячий от лихорадки лоб, о её руках, таких уверенных там, где мои всегда тянулись к оружию. Я думал о клятве, которую дал в тот день, когда впервые заточил его, — никогда не освобождать его, никогда больше не выпускать на волю это имя. Теперь эта клятва казалась тонкой, словно истёртая верёвка, готовая порваться от одного сильного рывка.

Мои тени зашевелились вдоль стены — терпеливые, голодные, словно сам дом помнил тот день, когда я приковал его, и ненавидел меня и за этот поступок, и за сделку, которую теперь мне предстояло заключить. Пламя лампы вспыхнуло, будто предупреждая меня, а затем снова стало ровным и золотистым.