Я вспомнил, как стирал свою единственную тунику в треснувшем тазу с холодной дождевой водой. Пальцы немели, пока я оттирал запах пота и дыма.

Когда матери не было дома, я ждал её.

Иногда днями.

Иногда ещё дольше.

Она работала проституткой.

Даже сейчас мне было трудно заставить себя мысленно произнести это слово.

Она продавала своё тело, чтобы мы могли выжить, и я ненавидел мужчин, которые приходили к ней. И ненавидел себя за то, что прятался за стеной и слушал. Я был всего лишь мальчишкой, но понимал, что это значит. Понимал, какой позор несёт это с собой, шёпот на улицах и взгляды соседей.

Бывало, она возвращалась домой вся в синяках, дрожа так сильно, что не могла зажечь лампу. И всё равно пыталась улыбнуться мне. Говорила, что с ней всё в порядке, что утром купит хлеб.

Я никогда не рассказывал Сальваторе, чем она зарабатывала на жизнь. Не рассказывал о тех ночах, когда голод не давал мне уснуть, а желудок словно пожирал сам себя.

Когда её слишком долго не было, приходил он.

Богатый мальчишка, который тайком выбирался из города, пряча еду под туникой. Он находил меня возле нашей хижины и молча отдавал половину своего обеда.

Мне было стыдно брать эту еду.

Но ещё сильнее мне было стыдно за то, насколько я был благодарен.

Он никогда не заставлял меня чувствовать себя жалким.

Никогда ничего не говорил.

Так мы и жили.

Мы с Амарой лечили его раны после очередной вспышки гнева его отца.

А он взамен кормил меня.

Тогда это казалось честным обменом.

Хрупким.

Но настоящим.

Теперь, сидя в этой яме с иссохшим от голода желудком и постепенно теряя рассудок, я задавался вопросом, не исчезла ли эта связь между нами навсегда.

— Бедный маленький Лазарус…

Голос скользнул по темноте, словно змея, сотканная из дыма, — мягкий, ядовитый, отравляющий. Он не отражался эхом от стен. Он дышал мне прямо в ухо — влажно и с ненавистью.

Северен.

— Ты всегда знал, что твоя мать продавала себя, — прошептал он. Каждое слово звучало тихо, но будто уже начинало гнить. — Ты просто не знал, кому именно.

Меня скрутило так, словно желудок пытался выбраться наружу. Я прижал ладони к ушам, впившись ногтями в кожу, будто мог раздавить этот голос.

— Прекрати! — закричал я.

Но Северена ничто не могло остановить.

Он уже был у меня в голове.

Я моргнул всего один раз.

И мир исказился.

Пещера превратилась в яму, наполненную гниением. Вокруг меня лежали люди. Их глаза закатились, позвоночники были вывернуты под невозможными углами. Одни ещё дёргались, словно животные, попавшие в капкан. Другие уже не двигались, уставившись раскрытыми ртами в темноту. Запах крови и разложения стал таким густым, что оседал у меня на языке.

Их стоны были влажными, булькающими — будто сама плоть захлёбывалась собственной кровью.

И там, среди них, словно призрак, ходил Сальваторе.

Он не говорил.

Не прикасался к ним.

Он просто медленно, неторопливо расхаживал между телами, как лев, ожидающий, когда самая слабая добыча ещё раз дёрнется.

А я… я был единственным, кто слышал этого монстра.

— Хочешь узнать правду? — голос Северена стал приторно-мягким, до тошноты сладким. — Сальваторе лишился невинности с твоей матерью. Она ведь была известна, помнишь? Он заплатил ей, как и все остальные. Он взял от неё то же, что брали другие.

Мои лёгкие словно перестали работать. Перед глазами заплясали пятна.

— Нет… — прошептал я, сжимаясь в комок. — Он бы не смог.

— До конца этого Испытания он ещё полакомится тобой, — пробормотал Северен, и в его голосе скользило веселье.

— Нет, — прохрипел я сорванным голосом. — Он никогда этого не сделает.

— Думаешь, он предан тебе? — выплюнул голос. — Думаешь, ему есть до тебя дело? Он мясник, Лазарус. Он только и умеет, что брать. Он пожирает всё, к чему прикасается.

Его смех пополз у меня под кожей. Он больше не звучал у меня в ушах — он оказался у меня под языком. Я чувствовал его вкус.

Я заставил себя поднять голову.

На другом конце ямы неподвижно стоял Сальваторе. Его лицо скрывала тень, не позволяя прочитать ни единой эмоции, а в глазах отражался тусклый свет.

На одно короткое мгновение я не смог понять, что страшнее — голос, шептавший у меня в голове, или молчание Сальваторе.

Я дышал часто и поверхностно. Воздух был таким густым, что его хотелось жевать. Голод раздирал меня изнутри, и теперь он тоже шептал голосом Северена, смешиваясь с моими собственными мыслями, пока я перестал различать, где заканчиваются одни и начинаются другие.

И где-то глубоко внутри, под всем этим шумом и страхом, всплыла одна-единственная мысль.

Холодная.

Дрожащая.

А что, если он действительно сможет?

— А ты знал, что он трахал и твою драгоценную Амару? — голос Северена медленно растёкся по темноте, смакуя каждое слово. — Пока ты спал. Пока мечтал жениться на ней.

— Нет…

— Она стонала для него, — промурлыкал Северен. — Умоляла его. Наслаждалась каждым его прикосновением. Каждым вздохом.

— ЗАТКНИСЬ! — заорал я, срывая горло. — ЗАТКНИ СВОЙ ЕБАНЫЙ РОТ!

Воздух изменился — стал густым, влажным, живым. Тени зашевелились на каменных стенах, извиваясь, словно дым от факела.

И тогда появилась она.

Амара.

Она вышла из темноты. В свете единственного факела, вбитого в стену, её лицо казалось бледным и мягким. Длинные каштановые волосы липли к обнажённым плечам, влажные от пота. Её тёмно-карие глаза, не мигая, смотрели прямо на меня — пустые, блестящие, ненастоящие.

Она подошла ближе.

Её шаги были совершенно бесшумными.

— Он заставил меня почувствовать то, чего ты никогда не смог бы дать, Лазарус, — прошептала она.

Её голос едва звучал, но заполнил собой всю яму, отдаваясь эхом у меня в голове.

За её спиной поднялась ещё одна тень.

Сальваторе.

Он вышел из темноты так, словно был рождён ею, — с обнажённым торсом, кожа блестела от пота и грязи. Его глаза поймали свет факела — голубые, холодные и неподвижные, как зимний лёд. Короткая щетина покрывала челюсть, придавая его лицу суровый, почти дикий вид. Он обвил руками её талию — уверенно, по-хозяйски. Его пальцы медленно скользнули по её рёбрам, шее, подбородку.

Он наклонился к ней.

Их губы встретились в долгом, неспешном поцелуе. Факел затрещал, и вспыхнувший свет осветил их лица.

Когда она тихо ахнула, он улыбнулся, не отрываясь от её губ.

Потом он посмотрел на меня.

В полумраке его глаза блестели холодно и остро, словно обсидиан.

— Она была моей, — сказал он. — А ты даже не знал.

Что-то внутри меня оборвалось.

Всё вокруг окрасилось в красный.

Я снова и снова бил кулаками по стене, пока костяшки не лопнули, а кровь не забрызгала камень. Удары звучали глухо и влажно. Мой крик разнёсся по всей пещере, раздирая воздух.

И вдруг видение исчезло.

Яма снова стала просто каменной.

Сальваторе повернулся ко мне, нахмурившись.

— Лазарус, с тобой всё в порядке?

Звук его голоса окончательно сломал меня.

С рёвом я бросился на него.

Мы с силой рухнули на землю, и удар отозвался болью по всему позвоночнику.

— ЕБАНОЕ ЖИВОТНОЕ! — заорал я, ударяя его кулаком в грудь. — Ты трахал Амару… и мою мать!

Его глаза широко распахнулись. На мгновение в них мелькнуло недоумение, но его тут же сменила ярость.

— Какого, блядь, хуя ты несёшь?

Он перевернул нас, прижав меня к земле. Его колено вдавилось мне в рёбра. Я продолжал размахивать кулаками — яростно, но без толку.

— Ты всегда только забираешь! — выплюнул я. — Всё, что тебе не принадлежит! Ты забрал Амару! Ты забрал у меня мать! Ты трахнул их обеих!

Я оскалился и впился зубами ему в руку.

Плоть порвалась.

Горячая кровь наполнила мой рот — железо, соль и ярость.

Он взревел так, что со стен посыпалась пыль.