Но я не разжал челюсти.

Потому что где-то глубоко под болью, под безумием, под пустотой, разъедавшей мне грудь…

Было посеяно семя.

И оно превращалось во что-то чудовищное.

Сальваторе наконец вырвался и, пошатнувшись, отступил назад. По его предплечью густыми струями текла кровь, а следы моих зубов отпечатались на коже, словно проклятие. Он тяжело поднялся на ноги. Кровь медленно стекала по его руке к запястью.

— Да ты, блядь, псих, — прорычал он, качая головой, словно пытался избавиться от того, что только что увидел.

Я поднялся на четвереньки. Пот стекал по позвоночнику, а холодный камень впивался в ладони. Медленно поднял голову, словно полумёртвое существо, с трудом выбирающееся из-под земли.

— Ты не можешь вынести одиночества, — прохрипел я, и голос царапал воздух. — Поэтому ты трахнул жену своего брата. Хелену. Мою Амару. И мою мать.

Эти слова повисли в воздухе, тяжёлые, как дым от погребального костра.

Сальваторе замер.

Его лицо не исказилось и не ожесточилось.

Он просто застыл.

Он смотрел на меня так, словно я ударил его чем-то тяжелее камня.

— Лазарус, — наконец сказал он. Его голос звучал странно — тихо, почти по-человечески. — Я никогда не трахал твою мать. И Амару тоже. Клянусь.

— Лжец! — прошипел я, чувствуя, как яд подступает к горлу. Я плюнул ему под ноги. Слюна была смешана с кровью.

Сальваторе сорвался с места прежде, чем я успел моргнуть. Его пальцы впились мне в волосы, резко запрокидывая голову назад так сильно, что у меня хрустнула шея. Я глухо зарычал, сжимая кулаки, но не сопротивлялся. Только смотрел на него снизу вверх, тяжело дыша, как загнанный зверь.

— Послушай, что ты несёшь, — прорычал он, приблизив своё лицо почти вплотную к моему. — Ты правда думаешь, что я мог бы так поступить с тобой? Думаешь, я прикоснулся бы к Амаре? — Его голос дрожал не от злости, а от чего-то похожего на боль. — Думаешь, я когда-нибудь так обесчестил бы твою мать? Я уважал её, Лазарус. Их обеих. Я бы, блядь, никогда такого не сделал.

Его хватка ослабла, но взгляд не отрывался от моего — полный ярости и отчаяния.

— Это Северен, — хрипло сказал он. — Он у тебя в голове. Он выворачивает всё наизнанку. Он именно так и действует.

Но я его не слышал.

И не хотел слышать.

Слова, вырывавшиеся из меня, больше мне не принадлежали. Они принадлежали ярости, пустившей во мне корни.

— Мы заботились о тебе, — выплюнул я. — Мы были твоими друзьями. Твоей семьёй. А ты нас предал.

Сальваторе медленно покачал головой. Недоверие и усталость сделали его лицо пустым.

— Боги… ты совсем потерял рассудок, — прошептал он. — Я никогда не причинял тебе зла. Никогда не причинял зла ей. Амара любит тебя — я это знаю. Она всегда была только твоей.

На последних словах его голос дрогнул, словно что-то внутри него треснуло.

Я продолжал смотреть на него, тяжело дыша. Грудь ходила ходуном.

— Ты трахнул её, — повторил я уже тише, словно мне самому необходимо было это услышать, даже если это было неправдой.

Сальваторе крепко стиснул челюсти.

— Ты меня не слышишь, — тихо сказал он. — Это Северен. Именно этого он и добивается — чтобы мы уничтожили друг друга.

Он отпустил меня и оттолкнул ровно настолько, чтобы между нами появилось расстояние. Кровь из следов моего укуса медленно стекала по его руке к запястью, тёмно поблёскивая в мерцающем свете факелов. Он отвернулся, качая головой, словно пытался стряхнуть с себя всё, что только что произошло, словно моё безумие могло передаться и ему.

Он больше не кричал.

Не ушёл в ярости.

Он просто дошёл до дальней стены и, прислонившись к холодному камню, медленно опустился на пол.

Его плечи опустились. Дыхание постепенно выровнялось. Но глаза… глаза так и остались прикованы к полу, словно он смотрел на что-то, чего я не мог видеть.

В этот момент железная дверь медленно заскрипела, протяжно и глухо, словно металл рыдал.

Этот звук заставил нас обоих подняться.

Я повернулся к двери. Сердце колотилось, дыхание замерло в груди.

Я ждал, что сейчас появится новый ужас и закончит то, что начал Северен.

— Берегись! — закричал я, и мой сорвавшийся голос эхом разнёсся в темноте.

Позади меня на землю с грохотом рухнуло что-то огромное.

Я бросился в сторону, содрав ладони о камень, и в следующее мгновение в яму с тяжёлым влажным ударом свалился труп. Этот звук разорвал тишину — глухой, тяжёлый, словно оборвалось чьё-то сердце.

Тело лежало неестественно вывернутым. Позвоночник был сломан, голова запрокинута к потолку, будто мертвец до последнего искал милосердия. Глаза остались широко раскрытыми и остекленевшими, а рот застыл на середине молитвы.

У меня перехватило дыхание.

Желудок скрутило узлом.

А потом сверху полетели новые тела.

Они падали одно за другим, словно жертвоприношения, брошенные в ритуальную яму, с чудовищной силой ударяясь о землю. Они не просто падали. Их разрывало. Плоть рвалась, внутренности вываливались наружу, руки и ноги переплетались между собой, пока в центре ямы не выросла груда крови и костей.

Они уже успели наполовину сгнить.

Это были люди, провалившие Испытания.

У одного не было рук — только обрубки, из почерневшей плоти торчали белые кости. У другого челюсть держалась лишь на нескольких сухожилиях, безвольно свисая вдоль того, что осталось от горла. У третьего не было глаз — пустые глазницы кишели личинками.

Воздух стал почти осязаемым от вони.

Гниль.

Моча.

Железо.

Разложение.

Этот запах заполнил мои лёгкие и осел на языке. Свет факелов дрожал, словно из последних сил сопротивляясь удушающей темноте.

Мухи появились мгновенно.

Они жужжали, копошились, пожирали.

Ползали по лицам мертвецов, забирались в раскрытые рты, исчезали в ранах.

Теперь эта яма принадлежала им.

Я попятился, пока не ударился плечами о каменную стену. Руки дрожали, упираясь в холодный камень. Крик рвался наружу, но так и не смог вырваться.

Он умер у меня в горле.

Затем на краю ямы появилась тень.

Стражник.

Он стоял наверху, и свет факела освещал края его ухмылки.

— Жрите или подыхайте с голоду, — крикнул он вниз ровным, почти насмешливым голосом. — Мне всё равно. Чем быстрее начнёте жрать, тем быстрее выберетесь отсюда.

И он исчез.

Дверь с грохотом захлопнулась.

Мы с Сальваторе сидели друг напротив друга среди грязи, окружённые грудами трупов. Те, кто ещё оставался в Испытании, жались к стенам — тяжело дыша, израненные, едва державшиеся на ногах.

Мы не разговаривали.

Не двигались.

Мы лишь смотрели на груду тел между нами, ожидая, что она шевельнётся.

Ожидая, что она заговорит.

Спустя час.

Или целую вечность.

Сальваторе наконец нарушил молчание. Его голос был хриплым, почти нечеловеческим.

— Это лишь вопрос времени, — сказал он. — Когда мы сдадимся.

Он посмотрел на меня пустыми глазами.

— Так почему бы не покончить с этим прямо сейчас?

Я не ответил.

Не смог.

Я запрокинул голову и уставился в каменный свод, пытаясь разглядеть хоть что-то над этим гниением — полоску неба, бога, хоть какой-нибудь знак милосердия.

Но там ничего не было.

Только камень.

И запах смерти.

Сальваторе присел возле изуродованного трупа. Его челюсть держалась лишь на полоске сухожилия, а голова безвольно свисала набок, будто мертвец всё ещё пытался закричать. Не колеблясь ни секунды, он засунул два пальца в пустую глазницу и начал копаться внутри.

Глазное яблоко с влажным чавканьем выскользнуло наружу — скользкое, пронизанное сосудами, болтающееся на тонкой нитке нерва. Он поднял его к свету факела, рассматривая так, словно оценивал монету.

Меня передёрнуло.

Желчь обожгла горло.

— Какого хуя ты творишь? — прохрипел я.

— Посмотри, — спокойно ответил он. Спокойно до ужаса. Он повернул ладонь ко мне. Глазное яблоко поблёскивало у него на ладони, одновременно отвратительное и почти священное. Он не сводил с меня глаз. — Я не собираюсь делать это один. Да, это мерзко. Но оглянись вокруг.