Я не хотел.

Но всё же посмотрел.

Тела.

Десятки тел.

Сваленные в кучу, словно для жертвоприношения.

Плоть, превращавшаяся в гниль.

Мухи, заползающие в открытые рты и выползающие обратно.

Кости, прорвавшие кожу.

Эта яма превратилась в могилу, которая отказывалась закрыться.

Голос Сальваторе прорезал жужжание мух.

— Видишь их? — спросил он. — Они умерли, потому что оказались слишком гордыми. Слишком человечными, чтобы сделать то, что было необходимо. А теперь они никто. Мясо для червей. Кости для мух. Ты тоже хочешь оказаться среди них? После всего, что мы пережили? После всего, через что прошли? Ты действительно предпочтёшь умереть, продолжая убеждать себя, что лучше их?

Он подбросил глазное яблоко, поймал его и крепко сжал в кулаке.

— Я облегчу тебе задачу.

Прежде чем я успел пошевелиться.

Прежде чем успел хоть что-то сказать.

Он сунул глазное яблоко себе в рот.

И сжал зубы.

Хруст нарушил тишину. Мягкая оболочка лопнула, брызнула жидкость. Он жевал, лицо его исказилось, но выплёвывать не стал.

Меня согнуло в рвотном позыве так, что заболели рёбра. Желчь обожгла горло, но мои глаза — боги, помогите мне — мои глаза не могли отвернуться. Я продолжал смотреть, как он проглатывает то, что когда-то было человеком.

А потом стало ещё хуже.

Он нащупал острый камень, приставил его к груди трупа и с силой вдавил вниз. Кожа разошлась. Рёбра затрещали. Этот звук разнёсся по яме, словно под водой ломались ветви деревьев.

Сальваторе рухнул на колени и обеими руками вцепился в тело, вырывая куски плоти и жадно вгрызаясь в них, как умирающий от голода зверь. Влажное чавканье, треск рвущегося мяса, хлюпающие звуки впивались мне в голову, пока мне не показалось, что я схожу с ума.

Кровь размазалась по его лицу, испачкала рот. Когда он поднял на меня взгляд, в свете факелов его глаза отливали красным — наполовину человек, наполовину зверь.

— Это и есть выживание! — крикнул он, выплёвывая кусочки плоти. — Мы должны это сделать!

Я вжался спиной в стену, отчаянно качая головой, пока не заболела шея. Остальные, прижавшись к камню, продолжали наблюдать за нами. Избитые, едва живые, они не сводили глаз с каждого его движения.

— Нет… — мой голос сорвался. — Я не могу, Сальваторе. Не могу.

Он поднял полоску мяса, с которой свисали сухожилия, и потряс ею передо мной, словно бросая вызов. Кровь медленно стекала по его запястью, собираясь лужей у ног.

— Думаешь, я этого хочу? — прохрипел он. — Думаешь, мне это нравится? — Он тяжело, прерывисто дышал. — Я лучше сгнию здесь рядом с тобой, чем стану таким… но я не готов умирать. А ты?

На одно короткое мгновение я снова увидел того мальчишку, которым он когда-то был. Того, кто сражался рядом со мной плечом к плечу, проливая кровь за одно и то же дело. Эта искра всё ещё жила в нём — почти угасшая, но не потухшая. Только теперь она сжигала его самого.

— Мы не чудовища, Сальваторе! — выкрикнул я дрожащим голосом, в отчаянии зажимая ладонями уши, словно мог перестать слышать, как он пожирает человеческую плоть. — Мы всё ещё люди. Нам не обязательно…

Его рёв разорвал воздух.

— Именно этого они и добиваются! — Капли крови и слюны слетали с его губ. — Вот так они побеждают! Думаешь, им есть дело до того, выживем мы или умрём? Нет! — Он с силой ударил кулаком в темноту, дрожа от ярости. — Они питаются нашими страданиями. Но я не позволю им победить. Ты слышишь? Не позволю!

Его голос эхом прокатился по яме — хриплый, полный вызова, отражаясь от каменных стен, словно молитва, вывернутая наизнанку.

Я смотрел на него.

На своего брата.

На своего соперника.

На своё отражение.

И думал о том, наблюдают ли за нами боги… или давно отвернулись.

Я дрожащей рукой вытер подбородок.

— Только не так, Сальваторе… — прохрипел я. — Только не так.

Он ничего не ответил.

Лишь медленно покачал головой и с пугающим спокойствием потянулся к следующему трупу. Его пальцы вонзились между рёбер. Влажный треск рвущейся плоти снова разнёсся по яме.

Он не вздрогнул.

Даже не поколебался.

Наоборот.

Казалось, он оживал.

Каждый кусок плоти, который он вырывал, будто придавал ему сил, делал его острее, стирал того мальчишку, которого я когда-то знал. Это должно было сломать его, превратить в прах.

Но вместо этого закаляло.

Превращало во что-то другое.

Во что-то, что уже не могло умереть.

— Мы всё ещё люди, — прошептал я, хотя яростное урчание моего желудка заглушило собственный голос. Голод раздирал меня изнутри, впиваясь в рёбра, словно запертый в клетке зверь.

Глаза Сальваторе стали жёсткими и яркими, как полированная бронза.

— Не будем, если умрём здесь. Не будем, если позволим превратить себя в кости, которые будут обгладывать другие. Именно это и происходит, Лазарус. Откажешься — и сам станешь объедками.

Он протянул мне полоску мяса.

Сначала ударил запах.

Густой.

Сладковато-медный.

Живой.

Он заполнил мои лёгкие, спустился по горлу, пока я не почувствовал его вкус.

— Я не могу, — прошептал я.

Но даже произнося эти слова, я понимал, что лгу самому себе.

На другом конце ямы остальные смотрели на меня.

В их лицах читалась та же неуверенность, что и во мне.

— Ты должен есть, — сказал Сальваторе.

Его слова не просто прозвучали.

Они ударили.

Отразились от каменных стен так, словно сама яма была с ним согласна.

— Ты должен есть. Ты сдаёшься, Лазарус. Но мы пройдём это испытание. Мы выживем. Позволь мне накормить тебя… как я всегда это делал.

Я покачал головой.

Голос дрожал.

— Нет! Я не могу!

И тут в темноте снова раздалось змеиное шипение Северена — тонкое, ядовитое.

— Следующим он сожрёт тебя.

— Заткнись! — закричал я, схватившись за голову, словно мог вырвать его из собственного сознания.

Сальваторе схватил меня за плечи.

Его руки были крепкими, но дрожали.

— Лазарус.

Его голос прорезал всё — жужжание мух, голод, шёпот.

— Посмотри на меня.

И я посмотрел.

Я отвёл взгляд от остальных и смотрел только на Сальваторе.

На мгновение я снова увидел его.

Мальчишку, который тайком приносил мне хлеб, пряча его под дорогой льняной одеждой сына богача.

Мальчишку, который никогда не смотрел на меня свысока.

Того, кто всегда стоял рядом со мной против всего мира.

Но этот образ треснул.

Теперь передо мной стоял человек, залитый кровью, разрывающий зубами человеческую плоть, с глазами, в которых светилось что-то нечеловеческое.

Убийца.

Чудовище.

— Я больше не понимаю, что настоящее, — прошептал я.

Этот голос казался чужим.

— Мы вообще когда-нибудь были друзьями? Мы вообще были настоящими?

Несколько секунд он просто смотрел на меня.

Усталый.

Опустошённый.

Потом нарушил тишину.

Его голос был хриплым, но по-прежнему человеческим.

— Конечно, мы друзья, — сказал Сальваторе. — Конечно, всё это настоящее. Голод выворачивает тебе разум. Он заставляет тебя видеть призраков, которых здесь нет.

Он наклонился ближе, и его тень смешалась с моей.

— Не сопротивляйся, Лазарус. Не голоду. И не мне. Иначе он тебя убьёт.

Но голод ответил раньше меня — рёвом внутри моих рёбер, разрывая, царапая, умоляя о еде. Моё тело свело судорогой. Каждый нерв вопил, требуя хоть чего-нибудь, что смогло бы остановить жгучую пустоту. Моя воля начала ломаться.

— Ты умрёшь, если не поешь, — снова сказал Сальваторе, прижимая полоску мяса к моим губам. — Я не справлюсь один, Лазарус. Ты — всё, что у меня осталось. Пожалуйста.

Перед глазами всё расплылось. Я увидел улыбку матери — мягкую, усталую. Услышал смех Амары — звонкий, лёгкий. Но их лица начали таять, расплываясь и превращаясь в тени.

— Прости, — сдавленно выдохнул я, протягивая дрожащие руки к мясу.