Его глаза были глубокими пустыми впадинами, но внутри них горел бледный, бесцветный огонь. В нём не было ни тепла, ни жизни.

Только голод.

Казалось, воздух изгибался вокруг него, а тени у его ног смыкались всё плотнее, словно преклоняясь перед своим хозяином.

— Остались только двое, — произнёс он ровным, размеренным голосом, и каждое слово было как рана. Его улыбка блестела, словно отполированная кость. — Двое, поклявшиеся друг другу в братстве. Посмотрим, чего стоят подобные клятвы, когда выжить сможет только один. Ты и Лазарус будете сражаться насмерть, — мягко, но уверенно сказал Северен. — Только один выйдет отсюда. Второй станет пищей для этой ямы.

— Нет.

Это слово вырвалось у меня.

— Я не убью его. Он мой брат. Мой единственный друг. С меня хватит твоих ебаных игр.

Северен рассмеялся.

Словно металл скрежетал по камню.

Долго.

Жестоко.

— Теперь ты решил отказаться? Странно. Совсем не это ты обещал во время Испытания Отражения.

Холод пробежал по всему моему телу.

Он медленно подошёл ближе, и костяные амулеты тихо застучали.

— Ты поклялся, что убьёшь его, чтобы возвыситься. Это были твои слова.

— Я солгал, — сказал я.

Мой голос прозвучал тихо, ровно, сдерживая кипящую ярость.

— Я солгал, чтобы пройти твоё испытание. Я никогда его не убью.

Это признание разожгло во мне что-то горячее.

Не стыд.

Ярость.

Улыбка Северена стала тоньше.

— Ты солгал мне, — прошептал он, и каждое слово сочилось ядом. — Ты… солгал мне.

Воздух искривился.

Факелы задрожали.

Тени начали сгущаться, словно перед ударом.

— Тогда проверим, чего стоит эта клятва, — тихо произнёс он.

Он рассёк воздух рукой.

Железные ворота с пронзительным скрежетом распахнулись.

И стражники втолкнули её внутрь.

Амару.

Она пошатнулась, выходя на свет. Волосы спутались, лицо было покрыто синяками, на губах запеклась кровь. Лазарус бросился к ней, подхватил её и прижал к себе, словно мир снова собирался её отнять. Она вцепилась в него. На одно мгновение существовали только они двое.

Её глаза горели.

Его руки дрожали, пока он убирал волосы с её лица и что-то тихо говорил ей.

Я не слышал слов.

И именно тогда что-то во мне окончательно сломалось.

Потому что она смотрела на него так, как никто никогда не смотрел на меня.

Мне хотелось вырвать её из его рук.

Заставить её произнести моё имя.

Но вместо этого я снова смотрел, как любовь ускользает у меня сквозь пальцы.

Стражники оттащили Лазаруса к противоположному краю ямы и поставили напротив меня. Моя грудь тяжело вздымалась.

Не от страха.

От голода.

— В живых останется только один из вас, — сказал Северен, и его глаза сияли от удовольствия. — Один умрёт… или Амара будет умирать с криками.

Один из стражников бросил между нами меч.

Тот ударился о камень и издал глухой, окончательный звон.

Мой взгляд скользнул от оружия к Лазарусу.

Потом к Амаре.

Её лицо побледнело.

Её глаза принадлежали ему.

И выбор перестал казаться пыткой.

Он лёг на меня, как сама судьба.

Я улыбнулся, чувствуя кровь на зубах.

Если мне не суждено стать тем, кого она любит, я стану тем, кто заставит её смотреть, как умирает любовь.

Меч лежал в песке, его лезвие тронула ржавчина. Лазарус наклонился, чтобы схватить его. Я уже двигался.

Железо коснулось моей ладони. В тот же миг его рука сомкнулась на рукояти. На одно мгновение наши пальцы сцепились, дыхание стало тяжёлым, взгляды встретились. В его глазах горело неповиновение, которое никогда не предназначалось мне.

Я резко вывернул меч, и клинок вырвался.

Он ударил меня кулаками в рёбра. Я пошатнулся и рубанул слишком широко. Лезвие с визгом ударилось о камень, выбив искры.

Он врезался в меня плечом. Его удары были быстрыми и тяжёлыми. Меч сделал меня беспощадным. Сначала я наносил неглубокие порезы, словно проверяя его. Затем глубже — на его предплечье открылась кровавая полоса.

Он не дрогнул. Колено врезалось мне в живот, заставив согнуться, пока его руки снова тянулись к рукояти. Я ударил его лбом в лицо. Кость ударилась о кость. Его голову отбросило назад, кровь брызнула из носа.

Мы снова сцепились — рычание, тяжёлое дыхание, скрежет железа. Каждое движение было наполнено напряжением мышц и сухожилий. Каждый вдох обжигал пылью и запахом крови. Весь мир сузился до тяжести меча в моих руках и человека, который пытался вырвать его.

Меч оказался между нами — сначала моя рука была поверх его, потом его поверх моей. Я надавил вниз, и лезвие коснулось впадины у его горла. Он посмотрел мне в глаза. В них были ярость, предательство и желание убить.

И за ними я увидел улыбку Северена.

Лезвие опускалось всё ниже, уже так близко, что я чувствовал его дыхание.

И вдруг что-то раскололось у меня в голове.

Голос ворвался в меня.

Не из Дредхолда.

Не из воздуха.

Изнутри.

— Сальваторе… мой сын… остановись.

Это был женский голос — тёплый, дрожащий, знакомый так, что у меня скрутило всё внутри. Я никогда раньше его не слышал, и всё же он проходил сквозь меня, словно воспоминание, рождённое самой кровью.

— Твои глаза и сердце ослепли, — сказала она. — Северен искажает тебя, кормит тебя ложью. Ты должен убить не Лазаруса. Ты должен уничтожить Северена. Он — яд, разъедающий твою душу. Ты должен встать рядом с Лазарусом, иначе вы оба погибнете, мой милый мальчик.

Эти слова не отдавались эхом. Они тяжёлым грузом опустились внутри меня, утягивая на дно. Моя хватка ослабла. Дыхание сбилось.

Я никогда не слышал голос своей матери. Она умерла в тот миг, когда я сделал свой первый вдох.

И всё же каким-то образом я знал, что это была она.

Это было невозможно, но эта уверенность была неопровержимой.

Всё внутри меня — ярость, ненависть, голод — раскололось под её голосом.

Меч дрогнул, задев кожу Лазаруса. На лезвии выступила кровь — яркая, дрожащая. Мои руки затряслись. Перед глазами потемнело. Зал начал расплываться под звук её голоса у меня в голове.

Это была она — моя мать. Она говорила со мной откуда-то из-за границы мира живых, и её слова обнажили меня до самой души.

Этого единственного мгновения колебания оказалось достаточно.

Лазарус с рёвом вывернулся. Он вырвал меч из моей руки. Боль полоснула по рукам. В следующий миг он с силой толкнул меня. Я врезался в стену, камень ударил в кости, и перед глазами вспыхнула белизна.

Воздух с хрипом вырвался из моих лёгких. Рот наполнился кровью — горячей, с металлическим привкусом. Я почувствовал её вкус, проглотил её, ощутил, как она обжигает горло.

В следующее мгновение он уже был надо мной. Он перехватил меч обратным хватом, и острие упёрлось мне в грудь. Его глаза пылали яростью, горем и огнём. Но сквозь всё это продолжал звучать её голос — тихий, терпеливый, неумолимый.

— Его душа связана с твоей, мой сын…

Эти слова проникали в меня, словно дым погребального костра, заполняя каждую трещину, которую она оставила после себя.

Впервые я не мог понять, чья рука тянется ко мне из темноты — моей матери или Северена.

Лезвие вошло глубже. Железо коснулось плоти. Тёплая кровь потекла по груди медленными струйками. Каждая капля мерцала в тусклом свете, яркая, как гранат, прежде чем исчезнуть в песке.

И я не сопротивлялся.

Я позволил мечу вонзиться.

Я позволил ему говорить за нас обоих.

Потом я запрокинул голову и улыбнулся. Губы треснули. Солёный металлический вкус крови покрыл мои зубы.

— Давай, — прошипел я, и из меня вырвался рваный смешок. — Убей меня, Лазарус. Покончи со мной. Докажи, что Северен был прав. Что нашей связи никогда не существовало. Что я никогда не был тебе ни братом, ни другом. Давай.

Звук, вырвавшийся из меня, не был похож на смех.