Они шли на нас не потому, что были голодны.

Им нравилось убивать.

Зал пульсировал кровью и шумом.

Мы с Лазарусом двигались как одно целое — две тени, сшитые вместе инстинктом и общим прошлым. На одно короткое мгновение всё стало как прежде, ещё до того, как предательство начало разъедать нашу связь. Мы снова поймали прежний ритм, словно сам мир на мгновение остановился, наблюдая за нами. Его удары продолжались моими. Его дыхание вторило моему. В наших жилах пело выживание — гимн, выкованный голодом и отчаянием.

Вокруг нас выла тюрьма.

Люди кричали.

Звери пожирали свою добычу.

Воздух дрожал от запаха меди и гниения. Плоть рвалась, кости ломались. Стены впитывали всё это, а тёмные прожилки на них блестели в свете факелов.

Один из заключённых молил о пощаде. Его голос сорвался на высокий крик, а затем захлебнулся булькающим хрипом, когда тигр сомкнул челюсти на его горле. Веер алой крови брызнул на известняк. Этот звук ещё долго висел в воздухе — влажный, отвратительный, словно смех, вырванный у мертвеца.

Под ногами задрожала земля. Камень глухо застонал. Затем послышался звук — тихий, дрожащий, почти человеческий.

Гул.

Он поднимался из-под пола, из глубины стен. Казалось, сам Дредхолд зашевелился, словно внутри его каменного тела просыпалось что-то огромное, крылатое.

Потом воздух пришёл в движение.

Они хлынули из трещин.

Насекомые.

Маленькие.

Чёрные.

Бесчисленные.

Их крылья вибрировали на одной пронзительной ноте, похожей на звук тысячи ножей, рассекающих темноту. Они заполнили зал, заслонив собой свет факелов, словно сама ночь обрела форму и научилась летать.

Я отбивался окровавленными руками, но они цеплялись за меня, запутывались в волосах, заползали в уши, а их укусы прожигали кожу огнём. Этот гул заглушил всё — зверей, крики, биение моего сердца. Всё превратилось в один бесконечный звук, в океан боли.

Звери были ужасом.

Это было мучением.

Это был сам Дредхолд, распахнувший свою глотку, чтобы нас пожрать.

Рядом со мной Лазарус сражался без колебаний. Его движения были точными, почти безупречными. Он вонзил копьё льву между рёбер, провернул его, выдернул и тут же развернулся к новой угрозе, ещё до того, как первое тело успело рухнуть на землю. Кровь покрывала его руки и лицо, но он не дрогнул.

Он выкрикнул моё имя.

А может, пытался предупредить.

Я уже не понимал.

Рой украл у воздуха всякий смысл.

Из дыма метнулась тень — шерсть, клыки, ярость.

Я отшатнулся, нащупывая хоть что-нибудь.

Под рукой оказался ржавый молот, наполовину утонувший в крови.

Я ударил.

Молот раздробил кость с глухим, неизбежным хрустом. Горячая кровь брызнула мне на грудь. Плоть поддалась, словно мокрая глина. Этот звук был отвратительным.

И прекрасным.

Я продолжал бить, пока всё не стихло.

Вокруг нас падали тела. Одних разрывали звери, других ещё живьём пожирали насекомые. Зал пропитался запахом железа и дыма, запахом людей, превращённых в мясо.

Дредхолд превратился в скотобойню.

Когда дымка на одно дрожащее мгновение рассеялась, на ногах остались только четверо — Лазарус, Орин, Риан и я. Все остальные были мертвы. Последний крик Тарека оборвался влажным хрустом, когда лев сомкнул челюсти на его лице. Его тело дёрнулось всего один раз и замерло. Воздух был густым от пыли и крови, от горячего запаха внутренностей и пота.

Взгляд Лазаруса метнулся к Орину и Риану. В его глазах мелькнуло доверие — хрупкое, едва зарождающееся. Между ними возникала связь там, где моя уже была разрушена. От этого зрелища у меня скрутило желудок.

Лазарус был моим.

Не их.

Я собирался положить этому конец.

Из дыма вышел тигр. Под его шкурой отчётливо проступали рёбра, глаза горели, словно раскалённые угли. Он выбрал своей добычей Лазаруса.

А я выбрал Орина.

Я бросился вперёд с рёвом.

Тигр прыгнул.

И я тоже.

Орин шагнул наперерез, думая, что я бегу ему на помощь.

Идиот.

Он даже не понял, что происходит.

Молот опустился, ведомый яростью и ядом, который всё сильнее отравлял меня.

Раздался глухой хруст ломающейся кости. Кровь брызнула мне на руки, лицо и песок. Тело Орина дёрнулось один раз и безвольно рухнуло на землю.

Насекомые продолжали роиться вокруг меня, путались в волосах, ползали по рукам, словно чёрная корона.

Я стоял над ним, тяжело дыша.

И впервые в жизни не чувствовал себя сломленным.

Я чувствовал себя цельным.

Позади меня Лазарус что-то кричал.

Я не мог разобрать слов.

Я даже не обернулся.

Риан бросился к Лазарусу, вытянув руки. Паника читалась в каждой черте его лица. Он звал его по имени с отчаянием человека, который спешит вытащить брата из огня.

Но первым оказался я.

Я бежал быстрее.

Расстояние между нами исчезло за несколько ударов сердца. Песок разлетался из-под моих ног. Я увидел страх в его глазах, когда он понял, что я бегу не спасать.

Я бегу убить его.

Молот описал короткую дугу и с сухим хрустом врезался ему в рёбра. Он согнулся, сдавленно выдохнув, и рухнул на землю, схватившись за бок. Его пальцы судорожно скребли песок, словно земля могла сжалиться и принять его обратно.

Жалкий.

Я поднял молот и опустил его.

Потом ещё раз.

И продолжал бить, пока он не перестал двигаться.

Кости хрустели.

Плоть рвалась.

Кровь поднималась красной дымкой, оседая на моей коже, ресницах и губах.

Когда всё закончилось, Риан уже не был человеком. На песке остались лишь раздробленные кости и разорванная плоть, поблёскивавшие в свете факелов, словно подношение жестокому богу.

Мои руки дрожали. Молот безвольно свисал вниз, с него капала кровь. Дыхание с хрипом вырывалось из груди. Каждый вдох обжигал. Лицо было перепачкано кровью — его и моей. Я уже не мог понять, где чья.

Я поднял голову.

По другую сторону побоища стоял Лазарус. Его грудь тяжело вздымалась и опускалась, копьё свободно висело в его руке, а его наконечник был покрыт кровью. Меня пронзило не его изнеможение.

А его глаза.

В них не было страха.

Не было потрясения.

В них жило что-то более холодное.

Убийство.

Его взгляд встретился с моим — твёрдый, непреклонный. Ненависть в нём прожигала меня насквозь — яростная, всепоглощающая, рождённая любовью, изуродованной до неузнаваемости. В этом взгляде он увидел меня таким, каким я был на самом деле. Существо, скрывавшееся глубоко внутри меня, больше не пряталось и не притворялось.

Пусть ненавидит меня.

Пусть увидит правду.

Однажды он поймёт. Эти испытания никогда не были испытаниями братства или преданности. Они были созданы для того, чтобы содрать с нас всё лишнее и оставить только тех, кто готов убить то, что любит, чтобы выжить. Именно этому хотел научить Северен. Именно этого требовал Дредхолд.

Я заставил себя подняться на ноги, жадно хватая ртом воздух. Молот тяжело тянул руку вниз. Кровь покрывала всё — стены, пол, мои руки. Она настолько глубоко въелась в трещины моей кожи, что больше не казалась чужой.

Она принадлежала мне.

Я облизнул губы.

Вкус крови всё ещё оставался на них — густой, металлический.

Он больше не вызывал у меня отвращения.

Он оседал внутри меня, как дыхание.

Как истина.

Каннибализм больше не казался чем-то немыслимым.

Он стал близким.

Это было не испытание.

Это было пробуждение.

Игра.

И я только что понял, как в неё побеждать.

Воздух изменился ещё до того, как я услышал его.

Факелы дрогнули, склонившись так низко, словно сам зал преклонился перед кем-то. Дымка расступилась. Тени потекли от стен, густые и тяжёлые, поглощая кровь на полу, пока всё вокруг не утонуло в сумерках и пепле.

И тогда появился он.

Северен.

Он не вышел из темноты.

Он словно появился из воздуха — высокая, иссохшая фигура, будто сам Дредхолд сделал вдох и придал ему форму. Полы его одеяния волочились по запёкшейся крови, оставляя за собой тёмные следы, похожие на мазки кисти. Костяные амулеты на его груди тихо застучали в наступившей тишине, и этот звук напоминал перестук зубов мертвецов.