Коридор полностью поглотил нас. Воздух стал холоднее, тяжёлый от запаха плесени и пота. Ноги волочились по известняку, обречённые тяжело дышали, и эти тихие, хриплые звуки тонули во мраке. Под всем этим скрывалась такая густая тишина, что она давила на уши, словно была живой.

Нас загнали в низкую камеру, где стены смыкались вокруг, словно рёбра. Сверху, через трещину, просачивалось бледное свечение — слабое, почти бесцветное. Это был не свет. Это был его призрак, слишком тусклый, чтобы согреть, слишком слабый, чтобы принести хоть какое-то утешение. В нём кружилась пыль, похожая на остатки сгоревших душ.

— В круг, отребье, — рявкнул стражник, постукивая дубинкой по полу.

Мы подчинились. Босые ноги зашаркали по камню. Плечи опустились. Воздух наполнился запахом немытых тел.

Орин и Риан тихо засмеялись себе под нос — самодовольно, почти неслышно. Я представил их глотки под своими руками и почувствовал, как внутри меня сладко что-то сжалось. До рассвета этот смех умрёт.

И тогда появился он.

Северен.

Лорд Тени.

Он вышел из темноты так, словно его породил сам камень. На груди у него покачивались нанизанные на шнуры кости — суставы пальцев, птичьи черепа, зубы, отполированные годами прикосновений. Волосы свисали жирными прядями, кожа была бледной, как известковая пыль. А его глаза — пустые, бездонные — горели голодом, которого не должно быть ни у одного человека.

— Добро пожаловать в Круг Крови, — прохрипел он, и потрескавшиеся губы растянулись в улыбке. От этого звука по моей спине пробежал холод.

— Некоторые из вас думают, что знают, что такое страх, — сказал он, медленно обходя круг. Кости на его груди тихо постукивали друг о друга, словно перешёптывались. — Боль. Голод. Страдание.

Он остановился передо мной. Свет факела скользнул по краю его улыбки.

И в тот момент я понял: это испытание будет проверять не моё тело.

Оно будет проверять всё человеческое, что ещё осталось во мне, и смотреть, как быстро сможет это отравить.

Он вдруг замер, склонив голову набок, словно стервятник, разглядывающий умирающую добычу. Его улыбка стала ещё шире.

— Нет, — прошептал он. — Пока ещё нет.

Никто не дышал. Казалось, даже факелы стали гореть слабее.

— В земле зарыто оружие, — продолжил он, и его голос сочился, словно яд из раны. — Почти всё оно сломано. Разбито. Бесполезно. Используйте кулаки. Ногти. Зубы.

Из его груди вырвался тихий, мертвенно-холодный смешок.

— Мне всё равно, как вы выживете… или выживете ли вообще. Большинство из вас подохнет.

Он остановился под трещиной, откуда лился этот призрачно-бледный свет. Свечение окутало его, а тени потянулись к нему, словно поклоняясь. Они ещё сильнее подчеркнули впадины его лица, и он стал похож не на человека, а на череп, который вспомнил, как дышать.

Что-то внутри меня отшатнулось.

А что-то другое, наоборот, потянулось к нему.

— Вас могут покусать, — проворковал Северен, и его голос пополз по кругу, словно дым, — животные… или вы сами друг друга. — Его улыбка стала ещё шире, обнажив неровные зубы в призрачном свете. — Пчёлы? — Он снова склонил голову набок, будто насмехаясь над милосердием. — О, они прилетят независимо от того, готовы вы или нет. Я бы посоветовал вам не кричать…

Его улыбка стала ещё шире.

— …но стенам больше нравится, когда вы всё-таки кричите.

Он запрокинул голову.

Из его груди вырвался низкий, гортанный, неправильный смех. Он прокатился по залу, словно погребальный гимн, лишённый всякого милосердия. Стражники тоже расхохотались. Их безумный, надтреснутый смех ударялся о стены, пока не стало казаться, будто вместе с ними смеётся сам камень.

Мои руки сжались в кулаки так сильно, что ногти впились в ладони. Я ненавидел его — этого короля падали, этого мясника в человеческом обличье. Северен. Даже его имя отдавало ржавчиной.

— Лишь немногие из вас выползут отсюда живыми, — прошипел он, и его слова поползли по воздуху, словно опарыши по трупу. — Так сделайте так, чтобы это чего-то стоило. Истекайте кровью за шанс обрести хоть какое-то значение.

Из темноты донеслось глубокое, древнее, голодное рычание. Затем раздались крики. Паника пронеслась по рядам, словно огонь по сухой соломе. По коже побежали мурашки. Каждый из нас знал этот звук.

Зверь.

Я двинулся раньше, чем успел это осознать, — к Лазарусу. Не из страха. Просто потому, что мы всегда поступали именно так. Когда мир становился жестоким, когда в ход шли кулаки, когда чужой смех резал больнее ножа, когда на меня обрушивалась ярость моего отца, мы всегда стояли друг за друга. Мы были друг для друга и щитом, и оружием. Эта связь пережила всё.

Поэтому я пошёл к нему.

Но он отвернулся. Его челюсть сжалась. Он даже не посмотрел на меня.

В груди словно что-то рухнуло.

Неблагодарный ублюдок. Он пережил прошлое испытание только благодаря мне. Потому что я заставил его есть, когда он предпочёл бы умереть от голода, потому что сделал то, на что он не смог решиться. И теперь он смотрел на меня так, будто чудовищем был именно я.

Северен поднял кулак, и кости на его груди тихо звякнули. Его улыбка растянулась, обнажив зубы цвета старого пергамента.

— Начинайте! — проревел он.

Ворота с пронзительным скрежетом распахнулись. В зал ворвался лев. Его кожа туго обтягивала рёбра, а грива слиплась от засохшей крови. Его рёв стряхнул пыль с потолка. Следом появился тигр — крупнее, покрытый грязными полосами и шрамами. Оба зверя начали кружить, и их рычание слилось в один долгий голодный вой.

Северен медленно отступил во тьму. Его силуэт распался, словно дым, но его присутствие осталось — холодное, затаившееся, выжидающее.

А затем мир раскололся.

Люди закричали.

Рёв льва заглушил всё остальное. Кровь горячими брызгами ударяла в стены. Ржавые клинки звенели. Чей-то череп треснул под ударом дубинки. Воздух настолько пропитался запахом железа и страха, что дышать стало больно.

Осколок металла блеснул в свете факелов — сломанный клинок, наполовину зарытый в землю. Я бросился к нему, ударившись коленями о камень и вытянув руку.

Но другой заключённый схватил его первым.

— Нет!

Это слово вырвалось у меня из горла — наполовину рык, наполовину крик. Ярость вспыхнула во мне, словно масло, брошенное в огонь. Я схватил его за запястье, резко вывернул руку и с силой ударил её о своё колено.

Кость хрустнула с таким звуком, что на мгновение заглушила всё вокруг. Его крик прорезал воздух — пронзительный, звериный. Клинок выскользнул из его руки и со звоном упал на землю, успев покрыться его кровью ещё до того, как коснулся какого-либо зверя.

Мои пальцы сомкнулись на рукояти.

И впервые за несколько дней я улыбнулся.

На другом конце зала Лазарус держал в руках ржавое копьё. Его челюсть была напряжена, а взгляд прикован ко льву перед ним — истощённому зверю с выпирающими рёбрами и пеной на пасти.

Лев бросился вперёд.

Лазарус встретил его лицом к лицу. Копьё точно вошло ему в глаз. Лев издал такой рёв, какого не должно существовать в мире людей. От него задрожали факелы, а с потолка посыпалась пыль. Он вслепую полосовал воздух когтями, пытаясь разорвать Лазаруса.

Не успев ничего обдумать, я оказался рядом. Мой клинок сверкнул один раз, рассекая воздух и вспарывая мягкую плоть его горла, пока Лазарус вгонял копьё ещё глубже.

Вместе мы убили его.

Лев дёрнулся раз.

Потом ещё раз.

И замер.

Густая кровь растеклась под его телом, впитываясь в землю и подползая к нашим ногам. Мы стояли над ним, тяжело дыша, а лица освещались красным светом факелов.

И в этот короткий миг тишины внутри меня что-то изменилось.

Что-то тёмное.

Что-то голодное.

И этому понравилось то, что оно почувствовало.

Железные ворота снова заскрежетали.

Из темноты донёсся скрежет когтей и глухое рычание новых голодных зверей. Вперёд вышли волки — облезлые, с безумными глазами и пеной, стекающей с клыков. Следом в круг вышел ещё один тигр. Его рёбра отчётливо проступали под полосатой шкурой, а из пасти в холодном воздухе вырывался пар.