Пол качнулся у меня под ногами.

Жар ударил в грудь, и стало трудно дышать.

На одно мгновение весь мир сузился до грохота собственного сердца, бившегося где-то под рёбрами.

— Нет… Лазарус, дай мне объяснить, — голос Сальваторе надломился, и последнее слово оборвалось на полпути.

Этот звук сорвал внутри меня что-то дикое.

— Нет?! — рёв вырвался сам собой, из места, где уже не осталось рассудка. Он ударился о стены, перекрыв звон цепей и шипение жаровен. — Ты убил её! Ты, блядь, убил мою мать!

Мир утонул в красном.

Тело двинулось раньше, чем я успел подумать.

Я бросился на него, волоча за собой цепи. Железо глубоко впилось в запястья, пока я рвался вперёд. Каждая мышца горела от ярости. Каждый вдох отдавал дымом и кровью.

— ТЫ ДОЛЖЕН БЫЛ СДОХНУТЬ ВМЕСТО НЕЁ!

Улыбка Северена стала ещё шире, зубы сверкнули в дымке. Его голос скользнул по залу — холодный и ядовитый.

— Пока ты спал под звёздами на пляже рядом с Амарой, он снова и снова вонзал нож в твою мать. Она сопротивлялась, но он оказался сильнее. Когда её кровь залила пол, он бросил её там. Оставил кинжал рядом с телом, чтобы в убийстве обвинили тебя. Он сделал всё, чтобы весь мир поверил, будто её убил ты.

Он поднял руку.

Между нами возникло зеркало из полированной бронзы. Его поверхность пошла рябью, словно потревоженная вода.

— Посмотри на то, чего ты так долго не замечал, — прошептал он.

По поверхности зеркала вспыхнул свет.

Изображение начало проступать — лунный свет разливался по чёрному песку побережья Угарита, море было беспокойным и холодным. Мы с Амарой спали возле догорающих углей костра. Волны подкатывали так близко, что касались наших ног, а ночь была наполнена солью и тишиной.

Потом рядом с нами зашевелился Сальваторе. Он медленно поднялся. Морская вода стекала по его ногам, мокрые волосы прилипли к лицу. Несколько мгновений он просто стоял, наблюдая за нами, наблюдая за Амарой. Лунный свет превратил его глаза в стекло. Затем он отвернулся, и его тень длинной полосой легла на песок, пока он уходил к скалам.

Зеркало последовало за ним, когда он оставил берег позади и начал подниматься по узкой тропе, ведущей к верхним террасам Угарита. Вид на море исчез, и город застыл в полной тишине — закрытые лавки, едва горящие глиняные лампы, ни единого движения на улицах. Он шёл по ним, словно призрак, проходящий сквозь сон, а затем свернул на небольшую улицу, ведущую к моему дому.

Он остановился у двери. На одно мгновение заколебался. Потом им овладела ярость — или что-то ещё более тёмное. Он с силой ударил плечом в дверь один раз, второй. На третий удар дерево треснуло, и дверь разлетелась внутрь дождём щепок.

По зеркалу пробежал дым, и изображение переместилось внутрь дома.

Очаг почти погас. Вдоль стены стояли глиняные кувшины, а по штукатурке дрожали тени. Моя мать стояла у огня, подняв руки. Она дрожала, что-то говорила, но зеркало удерживало тишину.

И тогда в разбитый дверной проём вошёл Сальваторе. Его глаза были безумными, челюсть крепко сжата, а в руке блеснул кинжал. Лезвие поймало отблеск огня и опустилось — раз, другой, снова. Каждый удар глухо отдавался в воздухе, словно сердцебиение, превратившееся в камень.

Тело моей матери осело. Кровь хлынула из ран, густая и алая, собираясь лужей под ней. Она попыталась отползти, её ладони скользили по крови, но он схватил её за волосы и вонзил кинжал в последний раз.

Потом он бросил кинжал рядом с её телом. Он смотрел на то, что сделал, — смертельно бледный, с приоткрытым ртом, — а затем убежал в ночь, оставив её умирать в одиночестве.

Зеркало погасло, и зал снова сомкнулся вокруг меня. Казалось, что-то ударило меня прямо в грудь. Кровь грохотала у меня в ушах так громко, что я чувствовал её вкус.

Я резко развернулся. Мой кулак врезался ему в лицо — кость ударилась о кость, раздался глухой, сладкий хруст, боль полоснула по руке, а кровь внутри меня вспыхнула, словно лесной пожар. Я не дрогнул. Я не думал. Мной полностью управляла ярость.

— Это ты, сукин сын, засадил меня сюда?! — прорычал я, и мой голос был таким же рваным, как старая кожа. — Я оказался в этой ебаной дыре из-за тебя?!

— Лазарус… пожалуйста… дай мне объяснить… — прохрипел Сальваторе, отступая назад, и на его губе блеснула полоска крови.

Я оттолкнул его. Он с глухим, тошнотворным стуком ударился о камень, и этот звук эхом разнёсся по залу. Во рту появился привкус железа и чего-то древнего.

— Ты убил мою мать? Потому что оказался слишком слаб, чтобы в одиночку понести наказание? — выплюнул я.

— Ты не понимаешь! — выкрикнул он, и паника ломала его голос.

Перед глазами всё залило красным. Я снова впечатал его в стену, ещё сильнее. Мои пальцы впились ему в плечи так, что камень содрал кожу.

— Я доверял тебе! — взревел я, раздирая себе горло. — Я верил тебе! Вся эта боль, все испытания, крики в темноте, звери, разрывающие нашу плоть, человеческое мясо, которое нам пришлось жрать, — ты притащил меня сюда!

Он задыхался, извиваясь в моей хватке. Дышал короткими, хриплыми вдохами, а его лицо стало серым, как мокрая глина.

— Я не хотел… — прохрипел он.

— Ты, блядь, предал меня! — прорычал я, и каждое слово сочилось ядом. — Ты такой же монстр. Как он.

Это была не ярость.

Это была кислота.

Жгучая.

Разъедающая всё на своём пути.

Моя хватка стала ещё сильнее. Я снова впечатал его в камень. Тени извивались по стене, чёрными языками облизывая его силуэт, словно сам зал жаждал увидеть его смерть.

— Я должен размозжить тебе череп, — прошипел я ему на ухо. — Должен смотреть, как ты истекаешь кровью, и наконец заставить тебя заплатить.

По залу разлился смех Северена — густой, довольный. Он питался жаром моей ярости, словно падалью.

Я прижал Сальваторе к стене. Мои руки вдавливали его плечи в камень, а во рту стоял густой привкус железа. Его глаза расширились, губы шевелились, умоляя меня остановиться, но я не слышал его. Я слышал только грохот собственной крови в ушах.

Моё дыхание превратилось в рычание.

— Зачем ты убил мою мать? — прошипел я. Голос надломился, став хриплым и рваным. — Она была единственным родителем, который у меня остался. Ты отнял её у меня!

Он попытался заговорить, но слова застряли в горле, утонув в моей ярости.

— Я даже не успел попросить у неё прощения, — слова сами сорвались с губ. — За день до её смерти я накричал на неё. Умолял сказать, кто мой отец, а она отказалась. Я наговорил ей такого, чего не должен говорить ни один сын. И ушёл, оставив её такой. Злой. Одинокой.

Мои пальцы ещё сильнее впились в его плечи, костяшки побелели.

— На следующий день я вернулся, чтобы извиниться. Я хотел всё исправить. Хотел, чтобы она знала, что я её не ненавижу. — Дыхание дрожало, каждое слово словно приходилось вырывать из самой глубины. — Но её уже не было. Из-за тебя. Потому что ты убил её. Ты, блядь, отнял у меня этот шанс!

Я с силой впечатал его в стену.

Его голова ударилась о камень.

По подбородку потекла кровь, ярко блестя в свете факелов.

— Я живу с этим чувством вины каждый день, — прохрипел я, чувствуя, как горит горло. — Каждую ночь я вижу её лицо и думаю, что она умерла, веря, будто я её ненавидел. А теперь я знаю правду. Это сделал ты. Ты отнял у меня последний шанс всё исправить.

Лицо Сальваторе побледнело, дыхание стало поверхностным. Он смотрел на меня со смесью ужаса и сожаления. Но я больше не видел его. Я видел только призрак своей матери, лежащей на полу, пока её кровь впитывалась в землю.

— Ты отнял её у меня, — прошептал я. — Ты разрушил мою жизнь.

Ярость застилала мне глаза. Руки дрожали. Я чувствовал, как под моими большими пальцами слабо бьётся его пульс, чувствовал, как жизнь из последних сил цепляется за него.

По залу разлился смех Северена — низкий, густой, питающийся наступившей тишиной.

Он слегка склонил голову набок, его глаза горели, словно раскалённые угли.