Потом Сальваторе нарушил тишину.
— Ты помнишь своё Вознесение? — тихо спросил он. — Яму Теней. День, когда мы перестали быть людьми.
Этот вопрос застал меня врасплох. Я не думал о том месте уже много лет. Не позволял себе думать.
Я продолжал идти.
— Это не имеет значения.
— Когда я вошёл в Яму Теней, — сказал он, — они велели мне вырвать сердце из собственной груди и навсегда отречься от любви.
Он остановился посреди тропы, его глаза потемнели на фоне моря.
— Они дали мне выбор, — сказал он. — Я мог сохранить любовь или обрести силу. Но не то и другое одновременно. Если я хотел пройти Вознесение, мне нужно было вырвать её из своего сердца и оставить позади.
Я повернулся к нему.
— И ты выбрал силу.
Он горько рассмеялся.
— Думаешь, всё было так просто? Ты не поймёшь.
Он стоял там, а его плащ трепал ветер.
— Они не просто забрали любовь, Лазарус. Сначала они позволили мне почувствовать её. Полностью. Это тепло, этот голод, эту боль, которая сжигает всё остальное. Это было самое прекрасное чувство, которое я когда-либо испытывал. А потом они заставили меня выбирать — либо быть любимым вечно тобой, Амарой, Хеленой, даже моим отцом… либо навсегда отказаться от любви и пройти Вознесение.
Он замолчал, и его голос стал тихим, надломленным.
— Я выбрал силу. Я думал, что смогу спасти свою мать из её Фолианта. Думал, что смогу использовать то, что они мне дали, чтобы всё исправить. Но в тот миг, когда я сделал свой выбор, тени начали вырывать из меня любовь — кусок за куском, пока внутри не осталось лишь пустота.
Он снова рассмеялся, но смех оборвался на полпути.
— Я перепробовал всё, чтобы снова почувствовать её. Я был и с мужчинами, и с женщинами, дарил им наслаждение, вытягивал из них экстаз, боль — всё. Но любовь… её больше нет. Её вырвали из меня.
Его голос дрогнул — непривычно, надломленно.
— А потом твой отец… Северен.
Он замолчал, его голос стал тихим, дрожащим.
— Он проклял меня. Сделал так, чтобы у меня никогда не было детей.
В полумраке его глаза пылали — пустые, но всё ещё полные вызова.
— Тени сказали мне, что настоящая любовь позволит мне снова чувствовать — настоящая любовь, не похоть, не голод. Они сказали, что прикосновение чего-то по-настоящему моего, чего-то, рождённого от меня, вернёт мне это тепло.
Он коротко рассмеялся — этот смех был слишком надломленным, чтобы звучать жестоко.
— Поэтому я пытался. Я искал её через созидание, через кровь. Я думал, что ребёнок сможет заполнить эту пустоту. Думал, если я возьму на руки жизнь, которая принадлежит мне, это сделает меня целым.
Его взгляд опустился к земле.
— Но проклятие Северена до сих пор тяготеет надо мной. Сколько бы людей я ни укладывал в свою постель, сколько бы теней ни кормил наслаждением, ни один из них так и не понёс моего ребёнка. Ни один.
Он поднял голову, и теперь его голос дрожал, лишённый всякого высокомерия.
— Я никогда не стану отцом. Никогда не узнаю такой любви. Никогда больше не смогу её почувствовать.
Ветер протяжно завыл среди прибрежных скал.
Я ничего не ответил. Я не знал, от чего ему пришлось отказаться. И не хотел знать.
Но даже теперь, когда я это узнал, кровь, пролитая между нами, никуда не исчезла.
Мы молча дошли до дома. Дверь застонала, когда я открыл её, и знакомый гул сосудов наполнил воздух — каждый из них пульсировал своим светом: золотым, синим и красным, дыша, словно три хрупких сердца.
Сальваторе поставил новый сосуд рядом с остальными. Его сияние слилось с их светом, разливаясь по стенам потоками расплавленного цвета.
Он повернулся ко мне.
— Я знаю, что ты ненавидишь меня, — сказал он. — И должен. Я это заслужил. Но я благодарен за то, что когда-то ты был рядом со мной — до всего этого. До цепей. Наша дружба… она что-то значила. Я благодарен за всё, что у нас было. За Амару.
Я смотрел в пол.
— И всё же ты убил её.
Он выдержал мой взгляд, не дрогнув.
— Потому что я любил тебя, — сказал он, и эти слова прозвучали обнажённо. — А ты никогда не видел во мне никого, кроме друга, которого однажды спас. Вместо меня ты выбрал её. Она выбрала тебя. А я… не смог этого вынести.
Его голос дрогнул, и на одно короткое мгновение он совсем не был похож на чудовище.
— Ты думаешь, что тени сделали меня жестоким, — тихо сказал он. — Но я был сломлен задолго до этого.
Тишина сгустилась вокруг нас. Сосуды мягко пульсировали, их свет мерцал на его лице, окрашивая его кровью и золотом.
Он рассказал о своём проклятии — о любви, вырванной из него, о пустоте, пришедшей ей на смену, — но он не знал, что потерял я в тот день, когда прошёл Вознесение.
Я повернулся к нему, мой голос был хриплым от многих лет сдержанности.
— Когда я вошёл в Яму, — сказал я, — теням не нужна была ни любовь, ни кровь. Им нужна была моя невинность.
Воспоминание когтями поднялось к самому горлу — смрад дыма, вкус пепла, эхо моего собственного дыхания в той бесконечной тьме.
— Они показали мне мальчика, которым я когда-то был, — продолжил я. — Маленького. Испуганного. Всё ещё верившего, что мир может быть добрым. А потом велели мне убить его. Мальчик умолял меня не делать этого, — тихо сказал я. — Он говорил, что мы всё ещё можем остаться хорошими, что нам не обязательно становиться такими. Но мне нужно было спасти Амару, и нам нужно было уничтожить Северена.
Мой голос сорвался.
— Поэтому я убил его. Я сомкнул руки на его шее и свернул её. Звук этого хруста никогда не покидал меня.
Сосуды ярко вспыхнули один раз, цветом старого огня.
Выражение лица Сальваторе изменилось — в нём мелькнуло что-то человеческое. Возможно, потрясение. Или скорбь. Он сделал шаг ко мне.
— Это, должно быть… — Он замялся, и слова тянулись так тяжело, словно были цепями. — Это было невыносимо.
Эти слова ударили сильнее, чем я ожидал. Никто никогда раньше не говорил мне этого.
— Так и было, — признался я, каждое слово болезненно царапало мне горло. — Это было страшнее всего, что я когда-либо смог бы описать.
Выражение лица Сальваторе смягчилось, тени заскользили по его лицу.
— Тогда, возможно, — тихо сказал он, — мы не настолько разные, как думали.
Мы долго стояли там — не как чудовища, не как Лорды Тени, несущие погибель, а как всё, что осталось от двух мальчишек, когда-то стоявших плечом к плечу против мира, который их ненавидел.
Рядом с нами пульсировали сосуды, а их смешавшийся свет окрашивал стены золотом и багрянцем. Шум моря внизу звучал приглушённо, словно даже океан затаил дыхание.
Впервые за долгие годы я не чувствовал, как ненависть сдавливает мне грудь.
Только глухую боль от чего-то, что однажды, возможно, сможет исцелиться.
Ночи сливались воедино, за ними тянулись дни — сначала несколько, потом дюжина, потом столько, что их уже невозможно было сосчитать. Недели созревали, превращаясь в месяцы, а море ни на миг не прекращало свой шёпот. Соль оседала на ставнях. Ветер приносил всё тот же голос теней, призывавший нас продолжать.
Каждый рассвет мы поднимались на террасу, чтобы изучать небеса, отмечая медленное движение созвездий палкой на сырой глине. Каждую ночь мы наблюдали, как луна всё ближе подходит к солнцу, как звёзды складываются в новые узоры, скрывая в своём изменчивом танце первые признаки затмения. Слова Фолианта преследовали нас в каждой начерченной линии.
Девять лун. Возможно, меньше.
Каждый наполненный сосуд приближал нас к цели, одновременно опустошая нас изнутри. Мы бродили по руинам Угарита при свете факелов, пока запах кедровой смолы и бронзы из старых литейных мастерских поднимался из самой земли. Мы нашли скорбящую мать, заворачивавшую своего ребёнка в льняную ткань возле храма; двух влюблённых, прощавшихся перед звоном колокола, созывавшего на службу; старого писца, вырезавшего имя своего сына на известняке, размягчённом солью. Мы забрали их всех — не через милосердие, а через воспоминания. Каждый раз воздух мерцал и складывался сам в себя, а эмоции проходили сквозь нас и перетекали в ожидавшие сосуды, пока тени довольно мурлыкали.
