Прошло ещё несколько месяцев. Внутри дома уже были наполнены двенадцать сосудов — белые для надежды, фиолетовые для отчаяния, зелёные для зависти, серебряные для тоски; каждый дышал своим собственным оттенком, каждый гудел историями тех, у кого мы их забрали. Стены сияли их светом так ярко, что казалось, будто само море взбирается по скалам к нашему дому, отражая все эти цвета в своих тёмных волнах.

Благодаря им мы начали вспоминать, кем когда-то были, — мальчишками, бежавшими через фиговые рощи, тайком пробиравшимися в храмы, воровавшими финики и медные монеты, снова переживавшими войну, которую когда-то прошли плечом к плечу. Иногда мы говорили об Амаре, иногда нет, но её имя всё равно висело в воздухе между нами, словно запах кедра после дождя.

— Помнишь тот переулок возле кожевников? — спросил он. — Когда те мальчишки пытались утопить меня в чане?

Я едва не улыбнулся.

— Ты укусил одного из них.

— Он это заслужил.

— Ты сломал ему нос.

— А ты оттащил меня, прежде чем я успел закончить.

Он рассмеялся — тихо, хрипло, и этот смех казался почти человеческим.

— Я ненавидел тебя за это, — сказал он. — Пока не понял, что ты пытался меня спасти.

— По тебе не было заметно, что ты благодарен.

— Мне было десять. Благодарность была не тем, чему я тогда успел научиться.

Впервые за долгие десятилетия я услышал в его голосе не жестокость. Это было что-то хрупкое, словно призрак, вновь вспомнивший, каково это — дышать.

На одно короткое мгновение дом снова показался живым.

Потом этот миг прошёл.

Воспоминание о нашем смехе длилось недолго. Снаружи мир уже начал умирать.

Угарит голодал. Ячменные поля превратились в пыль, фиговые деревья почернели и высохли. Жрецы жгли кедр в храмах, пока дым не закрывал звёзды, умоляя богов послать дождь, который так и не пришёл. Воздух пах солью и пеплом. Торговцы бросали свои лавки, а солдаты уносили мёртвых к прибрежным скалам, когда в усыпальницах больше не оставалось места. Даже море изменилось — его волны стали слишком тяжёлыми, а цвет сделался тускло-красным, словно кровь, смешанная с маслом.

Мы ходили по этим улицам молча. Люди опускались на колени, когда мы проходили мимо, не из почтения, а из страха. Они видели тени, цеплявшиеся за наши пятки, и верили, что сам голод принял наш облик. Крики голодающих сопровождали нас до самой гавани; ветер поднимал их к прибрежным скалам, пока этот звук не переставал звучать у нас в ушах.

По ночам мы изучали небо с террасы, отмечая медленное движение луны к солнцу. Созвездия изгибались, линии смещались там, где оставались неизменными веками, а мы записывали каждое изменение на глиняной карте звёзд, пока тростниковая палка царапала её затвердевшую поверхность. Лампы коптили на ветру, дувшем с моря; запах кедрового масла и соли въедался в наши руки. Каждую ночь луна становилась немного ближе, а город внизу всё глубже погружался в руины.

— Неделя, — однажды вечером сказал Сальваторе, его голос был тихим и лихорадочным. — Может, меньше. Небеса сходятся.

Прежде чем я успел ответить, в дверь громко постучали. Я открыл её и увидел короля Сайруса, чья корона потускнела от сажи, а рядом с ним — королеву Серафину, закутанную в шаль, которая не могла скрыть тяжесть её беременности. Позади них стоял капитан Лиор — его доспех был опалён, а глаза были пустыми от бессонных ночей. Они вошли без всяких церемоний. Казалось, даже воздух прогнулся под тяжестью их отчаяния.

— Лазарус, — сказал король, и его голос был надломленным. — Ты обещал нам спасение. Ты поклялся, что если мы позволим тебе освободить его… — его взгляд скользнул к Сальваторе, стоявшему в углу, — …то принесёшь избавление до конца года. Прошёл почти целый год. Ничего не изменилось. Всё стало только хуже.

Рука королевы Серафины легла ей на живот.

— Голод распространяется с каждым днём. Колодцы опустели, поля превратились в пепел, а люди шепчутся, что затмение уничтожит нас. Через две недели я должна родить. Скажи мне, останется ли вообще город, в котором сможет жить мой ребёнок?

Прежде чем я успел ответить, Сальваторе вышел из тени, и на его губах появилась тонкая, ядовитая улыбка.

— Ваше Величество, — плавно произнёс он, поклонившись ровно настолько, чтобы это прозвучало как насмешка. — Вы совсем не изменились. Всё такие же величественные. Всё такие же испуганные. И ждёте ребёнка в такие времена? Это почти… смело.

Капитан Лиор вскинул копьё в его сторону.

— Ещё одно слово, и я сам заставлю тебя замолчать.

— Хватит, — резко оборвал я. — Оба.

Королева снова повернулась ко мне, и под её внешним самообладанием сверкало отчаяние.

— Пожалуйста, Лазарус. Целители говорят, что ребёнок появится на свет в течение ближайших двух недель. Люди говорят, что затмение уничтожит нас всех, что солнце и луна поглотят город. Мне нужно знать — оно уничтожит нас или спасёт? Людям нужна надежда.

Я посмотрел на Фолиант, лежавший на столе. Его кожаная обложка дрогнула, словно он услышал её голос.

— Когда солнце и луна встретятся, тени откроют последние слова, — сказал я. — Мы не можем заставить их сделать это раньше назначенного времени.

— Ты говорил нам это ещё несколько месяцев назад, — прорычал король. — И они до сих пор молчат.

Ярость, копившаяся во мне неделями, наконец вырвалась наружу. Я ударил по столу, и сосуды загремели по дереву.

— Думаете, мне нравится ждать? Думаете, я не умолял их дать мне ответы, пока мир вокруг погибает?

Серафина вздрогнула от моего крика.

Я выдохнул и заставил свой голос снова стать ровным.

— Я просил у них последние указания, но тени ничего мне не дают. Вы должны проявить терпение. Я делаю всё, что в моих силах, вместе с Сальваторе, чтобы это произошло.

Голос королевы смягчился, а отчаяние в её глазах сменилось усталой верой.

— Мы верим тебе. Вам обоим. Люди до сих пор произносят ваши имена как молитву, а не как проклятие. И за это я благодарна вам.

Я склонил голову.

— Возвращайтесь домой, Ваше Величество. Отдыхайте. Скоро ваш ребёнок появится на свет, а страх не поможет вам его родить. Позвольте нам разобраться с тем, что будет дальше. Я обещаю вам.

Король Сайрус положил руку ей на спину, мягко направляя к двери. Капитан Лиор последовал за ними, такой же молчаливый, как камень, который он охранял. Когда дверь закрылась за ними, звук их шагов постепенно растворился в ветре.

Комната погрузилась в тишину. Море билось о прибрежные скалы внизу, и этот звук был тяжёлым, словно биение сердца.

Сальваторе смотрел в окно на удалявшиеся огни факелов.

— Обещания, обещания, — пробормотал он. — Ты даришь им надежду так же, как жрецы продают отпущение грехов. По крайней мере, их можно купить.

Я проигнорировал его и снова повернулся к Фолианту. Под светом лампы его обложка дрожала. Я положил на неё руку.

— Тени, — сказал я, — солнце и луна уже почти сошлись. Скажите нам, что будет дальше.

Книга с треском распахнулась, страницы затрепетали, словно крылья, а из щелей хлынул свет. Лампы погасли сами собой, и комнату поглотила холодная тьма. Затем заговорили голоса — плавные, многослойные, бесконечные.

— Время ещё не пришло. Вы снова заговорите с нами, когда свет умрёт и небо окрасится чёрной кровью. Только тогда вам будет открыто остальное.

Фолиант с грохотом захлопнулся.

Наступившая тишина была необъятной. Я стоял неподвижно, дыхание перехватило, а ярость когтями поднималась к самому горлу.

Что-то внутри меня сломалось.

Я с силой ударил кулаком по столу, и пыль взметнулась в воздух, словно последний выдох умирающего бога. Сосуды загремели, а их разноцветное сияние замерцало на стенах.

— Какого хера вы говорите мне, что время ещё не пришло?! — взревел я. — После всего, что мы вам отдали?

Тени зашевелились, тёмные нити заскользили по потолку.

Но они по-прежнему молчали.

— Мы кормили вас болью. Кровью. Хаосом. Агонией. Отчаянием. Тоской. Завистью. Мы заполнили ваши ебучие сосуды так, что сам дом истекает светом, — а вы всё равно не даёте мне ничего! Вы отказываете мне!