Потом пришёл голод.

Ячменные поля превратились в пыль; оливковые рощи, когда-то такие густые, что в полдень могли укрыть человека от солнца, стояли серыми и ломкими. Цистерны пересохли, а вода в колодцах стала солёной. Рыба всплывала брюхом вверх у самого берега, её серебристая чешуя сверкала, словно монеты, рассыпанные перед богом, который давно перестал слушать.

Амбары захватили крысы, детей — лихорадка. Материнские песни смолкли, сменившись хриплыми молитвами, которые затихали прежде, чем достигали небес.

Угарит — когда-то блистательный, когда-то внушавший страх — умирал.

И я, Лазарус, Лорд Тени Угарита, не мог ничего сделать, кроме как смотреть, как он угасает.

Камни вдоль прибрежных скал были покрыты солью и более старыми пятнами — кровью, давно почерневшей после прошлых набегов. Ни один прилив так и не смог смыть её. Западный ветер выл в разбитых воротах, принося запах гнили и железа, низкий гул скорби. Он бродил по улицам, словно призрак, шепча среди кедровых балок и разбитых идолов.

Иногда, когда ветер проносился сквозь гавань, мне всё ещё слышался её голос — смех Амары, такой же тихий, как шелест тростника у речных берегов нашего детства. Но этот звук умирал прежде, чем я успевал вдохнуть его.

Когда-то я сажал молодые оливы рядом с матерью.

Теперь я ходил среди их костей.

Когда наступала ночь, тени под моей кожей начинали шевелиться. Они помнили Дредхолд, цепи, кричащий камень. Они шептали о том, что ещё должно произойти, о долгах, которые ещё не были уплачены. Иногда мне казалось, что они произносят название города. Иногда — что моё собственное имя.

Угарит дышал медленно, с надрывом, а ветер поднимался и стихал, словно дыхание умирающего.

Возможно, я слышал вовсе не дыхание города.

Возможно, это было моё собственное.

Мой дом стоял на краю города, туда не долетали ни крики рынка, ни храмовые песнопения, вдали от последних угасающих искр цивилизации. Дорогу, что когда-то вела сюда, давно поглотили колючие заросли и песок. Ни один торговец не осмеливался идти этим путём; ни один паломник не искал его конца. Те немногие, кто подходил слишком близко, привлечённые отблеском морского света на камнях, обращались в бегство, едва замечали дверь, покрытую непонятными рунами, и тени, извивавшиеся у моих ног.

Это было ничем не примечательное жилище — такое, какое мог построить человек, забывший, как жить среди других.

Камень, ветер и звук волн, разбивающихся о скалы внизу, — ничего больше.

Внутри — соломенная постель, иссечённый временем стол, единственный стул, почерневшая урна. Очаг давно остыл. Тепло мне было ни к чему.

Единственным источником тепла в этом доме был Фолиант.

Он лежал прикованный цепями к очагу, словно зверь, отказывающийся умирать. Железные оковы дрожали всякий раз, когда он пробуждался, а вырезанные на них руны пульсировали во тьме. Кожаный переплёт, сшитый из тени, бился медленным, яростным ритмом, будто под ним всё ещё жило сердце. Иногда он кричал — звук был похож на разрывающееся железо, пока тени бились о цепи, раскаляя металл докрасна. Затем вновь наступала тишина. Лишь его тяжёлое дыхание, если это вообще можно было назвать дыханием.

Сальваторе всегда хотел слишком многого. Одной лишь тьмы ему никогда не было достаточно. Он жаждал господства — над временем, над смертью, над каждой тенью, что ступала по этой земле.

Этот Фолиант был его творением, его величайшим детищем, связанным его собственной кровью и алчностью. Через него он стремился повелевать самими тенями, уничтожить границу между живыми и утраченными.

Когда его жажда начала пожирать всё вокруг, я попытался остановить его. Но проклятие Северена уже осквернило заклинание. Связывание обернулось против нас обоих.

И тогда я сделал единственное, что мне оставалось.

Я завладел Фолиантом — самым сердцем его силы — и обратил его против него самого.

С помощью его слов я создал для него темницу — стены, покрытые теневыми рунами, камень, запечатанный кровью, и камеру, сквозь которую не могли проникнуть ни свет, ни само время.

Туда я и заточил его — его тело, его голос, его безграничную алчность, — заперев под тяжестью его собственного творения.

Фолиант остался у меня.

Связанный его кровью, пульсирующий остатками его воли.

Напоминание о том, кем он когда-то был… и о том, что сделал я.

Это было правосудие.

А может быть, милосердие.

Иногда я уже не видел между ними разницы.

Каждое утро я заваривал чашку чая из горького корня и выходил к краю утёса. Ассирийское море грызло камень, с каждой волной стачивая его всё тоньше. Ветер пронзал мои одежды, соль обжигала горло. Я смотрел, как прилив пожирает берег, и думал о том, что я похоронил… о том, что всё ещё дышало под полом моего дома.

Я стоял там, пока чашка не пустела, пока ветер не уносил моё дыхание, и снова задавал себе один и тот же вопрос, преследовавший меня уже пятьдесят лет.

Почему я всё ещё здесь?

Когда-то я верил, что сила способна дать ответ на любой вопрос, что я сумею подчинить себе тьму, не позволив ей подчинить себя.

Именно эта вера провела меня через войну и проклятие, через ночи, когда стены Дредхолда истекали тенью. Но Угарит всё равно умирал. Его народ угасал. Город гнил изнутри, сколько бы самого себя я ни отдавал ему.

Теперь моими единственными спутниками были тени.

Они не прощали.

Они не забывали.

Они скользили по самому краю моего зрения, растекаясь по моей коже, словно масло, и шептали у самого уха голосами, тонкими, как тростниковые свирели.

— Накорми нас, — шептали они. — Мы голодны. Разорви этот мир. Выпусти нас.

Их слова впивались мне в череп, словно черви в зерно, — неумолимые, грызущие, живые.

И всё же я сопротивлялся.

Самообладание было единственным, что удерживало меня тем, кем я когда-то был, последней нитью, не позволявшей мне стать им… стать Сальваторе.

Он сдался. Он позволил ненависти выжечь себя изнутри, пока в нём не осталось ничего, кроме жажды.

Я не мог.

Где-то глубоко внутри меня всё ещё тлела крошечная искра милосердия, хотя её пламя едва теплилось.

Прошло пятьдесят лет с той войны, что навеки связала нас, с тех пор как проклятия Северена высекли наши судьбы в самом камне этого города. Пятьдесят лет, а его тень всё ещё цеплялась за меня, как и сам Угарит, отказываясь умирать.

Я сидел на своём табурете перед узкой прорезью в стене, служившей окном. Сквозь неё со свистом проникал морской ветер, пропитанный солью и запахом тления. Тени беспрестанно извивались вокруг меня и шептались, их голоса сливались с далёким рокотом волн.

Покой уже никогда не придёт.

Тишина уже никогда не вернётся.

Когда пришли незнакомцы, я почувствовал их задолго до того, как их сандалии коснулись моего порога.

Воздух изменился, став тяжёлым и напряжённым, словно само море затаило дыхание.

Я не поднялся.

Немногие осмеливались заходить так далеко по прибрежным скалам.

Но когда в кедровую дверь постучали — три быстрых, нерешительных, но вполне реальных удара, — я замер. Тени вокруг меня всколыхнулись, словно дым, подхваченный ветром.

Кто мог искать меня здесь?

Я поднялся на ноги. Бронзовая щеколда была холодной под моими пальцами, шероховатой от соли. Когда я потянул дверь на себя, она тяжело застонала под грузом прожитых лет.

На пороге стоял капитан Лиор. Его отполированный доспех потускнел от дорожной пыли, а в осанке читалась усталость после долгого подъёма к моему дому на утёсе. Позади него стояли две фигуры в тёмно-зелёных плащах с низко надвинутыми капюшонами.

Я узнал их ещё до того, как они заговорили.

Я молча отступил в сторону.

Король и королева вошли без лишних церемоний, их плащи тихо прошелестели по каменному полу. Королева первой откинула капюшон. Её когда-то сияющие волосы, подобные золотой реке, теперь были тронуты серебром. Губы были плотно сжаты, побледневшее лицо осунулось, а глаза потемнели от страха. Её одежды хранили запах морской соли и масла — отголосок умирающего города внизу.