В очаге треснули дрова, осыпав камни искрами. Запах горящей оливы стал гуще — резкий, с горечью.

Я смотрел ей в спину.

Напряжённую.

Дрожащую.

Её тень плясала по стене, словно сама пыталась сбежать.

— Я спросил не об этом.

Её руки замерли на полпути.

— Туртану любит искажать правду, — сказала она, и теперь её голос дрожал. — Такие люди лгут ради власти. Нельзя верить каждому слову, которое слышишь.

Я отодвинулся от стола. Скрип эхом прокатился по комнате. С каждым моим шагом к ней воздух становился всё тяжелее. Свет от очага скользил по глиняным стенам, по её шали и по лжи, которая стояла между нами.

— Он сказал, что мой отец никогда не сражался за Угарит, — тихо произнёс я. — И что если бы это было не так, он бы его запомнил.

Её дыхание сбилось.

А затем всё замерло.

Даже огонь будто перестал дышать.

Тишина навалилась тяжёлым грузом.

Я слышал жужжание мух снаружи, шелест ячменя под ветром, скрип тростника на крыше, нагретого солнцем.

Каждый звук родного дома теперь будто был против меня.

— Лазарус, — прошептала она сорванным голосом. — Ты дома. Оставь войну позади.

Я не сводил с неё взгляда.

— Ты даже не можешь назвать его имя.

Эти слова рассекли тишину.

Её плечи напряглись.

— Хватит говорить о своём отце.

— Ты построила всю мою жизнь на лжи.

— Лазарус…

— Скажи мне, кем он был, — мой голос дрогнул. — Скажи, каким он был человеком. Или это за тебя скажу я.

Она наконец повернулась ко мне. На ресницах дрожали слёзы, а шаль соскользнула с одного плеча.

— Пожалуйста, — прошептала она дрожащим голосом. — Не надо.

— Я знаю, кем ты была, — сказал я. — До моего рождения. И после. Ты думаешь, я никогда не замечал монеты, которые оставались на столе? Незнакомые лица, проходившие через наш дом, когда я был ребёнком?

Её дыхание снова оборвалось.

— Я был ребёнком, но не слепым. Я поверил тебе, когда ты сказала, что это работа. Я проглотил каждое твоё слово. Но теперь…

Горло болезненно сжалось.

— Теперь я знаю, что это была за работа.

Она смотрела на меня так, будто я ударил её. Губы приоткрылись, но с них не сорвалось ни звука.

— Ты не понимаешь, — прошептала она. — Ты не знаешь, каково это было. У меня ничего не было. У нас ничего не было. Я делала то, что должна была…

— Чтобы выжить, — с горечью закончил я за неё. — Ты всегда так говоришь. Но я тоже пошёл на войну ради выживания. Ради него я убивал. Ради него хоронил своих братьев. А ты ради него продала своё тело.

Её рука поднялась ко рту, словно она пыталась удержать собственное дыхание. Свет от очага мерцал на её лице, делая каждую морщину, рождённую стыдом, ещё заметнее.

— Ты мой сын, — тихо сказала она. — Всё, что я делала, было ради тебя.

Я рассмеялся.

Пусто.

Без капли веселья.

— Ради меня? Ты лгала, чтобы я умер, веря в красивую сказку. Ты подарила мне призрак, которому я поклонялся, потому что сама не смогла вынести правду.

Звук собственного голоса удивил меня.

Он дрожал.

Не только от злости.

От чего-то более глубокого.

Более болезненного.

От той боли, которая не знает, куда ей деться.

В очаге снова треснули дрова, и в воздух взметнулась искра. На мгновение я слышал только гул собственной крови в ушах.

Она сделала шаг ко мне.

— Лазарус… сынок, — снова сказала она. Её голос дрожал, словно молитва, готовая сорваться. — Я люблю тебя. Очень сильно люблю.

— Тогда скажи мне правду.

Её губы приоткрылись, но она так ничего и не сказала. На этот раз слёзы не покатились по щекам — они лишь дрожали на ресницах, отражая свет очага.

— Я никогда не хотела причинить тебе боль, — прошептала она. — Я просто хотела, чтобы ты верил, что произошёл от хорошего человека.

— Хорошего? — это слово вырвалось из меня, неровное и дрожащее. — Ты называешь это хорошим? Ты превратила всю мою жизнь в ложь.

Она вздрогнула и прижала руку к груди, словно пыталась удержать себя от распада.

— Пожалуйста, Лазарус… Я не могу…

— Не можешь что? — резко перебил я. — Произнести его имя? Посмотреть в лицо тому, что ты сделала?

— Хватит, — сказала она дрожащим голосом, стоя ко мне спиной. — Пожалуйста.

— Я заслуживаю знать, кем он был! — мой голос сорвался, эхом разлетевшись по маленькой комнате. — Каждый человек имеет право знать, откуда он родом! Какая кровь течёт в его жилах!

— Хватит! — закричала она, закрывая лицо руками. Всё её тело дрожало. — Я не могу, Лазарус! Не могу!

— Почему? — потребовал я. — Почему ты продолжаешь это скрывать? Почему позволила мне прожить всю жизнь сыном неизвестно кого? Почему лгала мне всю чёртову жизнь?

— Лазарус!

Голос Амары прорезал комнату.

Она вдруг оказалась между нами, положив ладони мне на грудь. Её глаза были широко раскрыты и полны мольбы.

— Пожалуйста, — тихо сказала она. — Хватит. Ты уже дома. Оставь это.

Но я не мог.

Гнев сидел слишком глубоко.

Он поднимался по горлу, словно огонь.

Мама отступила на шаг и покачала головой.

— Я не могу сейчас смотреть на тебя, — прошептала она дрожащим голосом. — Я пойду прогуляюсь.

— Мама…

Но её уже не было.

Она вышла за дверь, и шаль тянулась за ней, словно последняя нить чего-то, что окончательно распадалось. Звук её сандалий постепенно растворился в утреннем воздухе.

Наступившая тишина была невыносимой.

Ладони Амары всё ещё лежали у меня на груди.

— Лазарус, — тихо сказала она. — Пожалуйста. Ей сейчас очень больно.

Я тихо усмехнулся.

Без капли радости.

— Больно? Ты знаешь, от чего больно мне, Амара?

Она ничего не ответила.

— Всю свою жизнь я верил, что мой отец был героем войны, — сказал я дрожащим голосом. — Солдатом, погибшим за эту землю. Я носил его имя как доспех. Я сражался ради него. А теперь выясняется…

— Лазарус, не надо…

— Он мог быть одним из них, — выплюнул я, и слова ломались, срываясь с губ. — Одним из тех мужчин, которые приходили в этот дом. Одним из тех лиц, которые я видел в детстве.

Глаза Амары заблестели.

— Ты этого не знаешь, — тихо сказала она. — Ты пока вообще ничего не знаешь.

Я сделал шаг назад.

— Я знаю достаточно.

Она потянулась ко мне, но я уже шёл мимо неё — мимо стола, мимо очага, к двери.

— Лазарус…

Я остановился, положив руку на дверной косяк. Свет снаружи был почти ослепительно белым. Он резал глаза, словно пытаясь пробиться сквозь туман в моей голове.

Амара подошла ближе.

Её голос дрогнул.

— Ты устал. Наверное, ты не спал уже несколько дней. Пожалуйста… присядь.

Я ничего не ответил.

Грудь сдавило так сильно, что говорить было невозможно.

Она встала передо мной и заглянула мне в глаза.

— Ты только что вернулся с войны. Пусть хотя бы сегодняшний день закончится здесь, любимый.

Её голос был мягким.

Без мольбы.

Без упрёка.

Таким спокойным, каким умела говорить только она.

— Я приготовлю тебе ванну, — сказала она. — Ты отдохнёшь. Поешь. А когда солнце сядет, всё станет немного легче.

Мне хотелось ей поверить.

Но вера теперь казалась чем-то чужим.

Я будто разучился говорить на её языке.

И всё же, когда она взяла меня за руку, я не отстранился. Её пальцы были тёплыми и едва заметно дрожали, словно она боялась, что стоит ей отпустить меня — и я исчезну.

— Хорошо, — тихо сказал я.

Мой голос прозвучал глухо и чуждо.

— Ванна.

Она кивнула, и на её лице на мгновение промелькнуло облегчение.

— Хорошо. Просто отдохни. Завтра будет лучше.

Я ещё раз посмотрел на открытую дверь. Ветер доносил издалека затихающий звук сандалий — маминых удаляющихся шагов.

Потом я снова перевёл взгляд на Амару и позволил ей увести меня в дом.