— Ты знаешь, почему я ухожу, — ответил я, и мой голос прозвучал жёстче, чем я хотел, хриплый и сорванный. — Мой отец всю жизнь считал меня никем. Всегда. Мне нужно доказать, что он ошибался. Доказать, что я — не просто забытая тень, вечно плетущаяся позади имени моего брата.

Я замолчал, крепко стиснув челюсти.

— Мне нужно хоть раз в жизни стать кем-то.

Щётка запуталась в пряди волос.

Она замерла.

Опустила взгляд.

Тишина, которую она мне подарила, была такой же выверенной, как и всё остальное, — скромная, намеренная пауза, достаточно долгая, чтобы сомнение успело пустить корни и расцвести.

А затем…

— Мой муж… твой брат… был настоящим воином, — спокойно произнесла она. Её голос оставался холодным и совершенно невозмутимым. — Если даже Джулиан не смог выжить… с чего ты решил, что сможешь ты?

Её слова ударили точно в цель.

Чисто.

Глубоко.

Словно копьё, насквозь пронзившее живот.

Она даже не посмотрела на меня.

Ей это было не нужно.

Рана уже открылась.

И она позволила ей кровоточить.

Я глубоко вдохнул, заставил боль отступить и натянул на лицо кривую улыбку. Я даже рассмеялся — легко, пусто, — но её слова уже успели разлиться по мне, словно яд.

И всё же я не собирался доставлять ей это удовольствие.

— Такова воля богов, — сказал я. Голос прозвучал натянуто, глухо — словно пустые доспехи, в которых уже никого не осталось.

Она наблюдала за мной из-под полуопущенных ресниц. Её взгляд был медленным, тягучим, словно густой сироп. В ней всё было игрой. Богиня скорби — губы красные, как окровавленный шёлк, глаза, густо подведённые сурьмой, кожа, согретая пламенем. Окутанная тенями и ароматом духов, увенчанная боевой раскраской и пеплом.

Она сама была полем битвы.

И я уже проигрывал.

Я провёл ладонью по лицу, пытаясь стереть усталость, въевшуюся в самые кости, и поднялся. Красная туника, окрашенная дорогой краской и брошенная прошлой ночью на пол, лежала рядом с моим плетёным кожаным поясом, смятая и перекрученная. Я встряхнул её; вышитый подол грубо скользнул по моим пальцам. Шерстяной плащ выглядел не лучше — наполовину свисал со стоявшего рядом табурета, а его край касался опрокинутого кубка, из которого по полу растекалось липкое пятно вина, тёмное, как старая кровь.

— Почему у тебя такой мрачный вид? — сладко спросила Хелена. — Неужели это из-за того, что я сказала?

Она босиком подошла ко мне — обнажённая, как сам грех, — и прижалась всем телом. Половина этого прикосновения была утешением, другая половина — завоеванием. Она словно пыталась утопить меня в своём тепле и аромате духов. От неё пахло потом, миррой и ночью, всё ещё жившей на её коже.

Я мягко отстранил её.

Не грубо.

Но достаточно решительно.

Льняная туника скользнула через голову; прохладная ткань прошлась по коже, словно путы, едва сдерживавшие меня. Я затянул пояс на талии. Пальцы двигались быстро, почти механически, будто одежда могла скрыть трещины внутри меня. Утренний свет врывался в окна острыми полосами, разрезая беспорядок комнаты: шёлк валялся на полу, словно сброшенная кожа, драгоценности были рассыпаны, как приманки в ловушках, а пропитанные вином простыни липли к полу, словно грех, который никак не удавалось смыть.

Я потянулся за кольцами и одно за другим надел их на пальцы. Их тяжесть была привычной — позолоченные семейные реликвии, отягощённые наследием, от которого мне никогда не избавиться. Сандалии, жёсткие от пыли и липкие от пролитого вина, заскрипели, когда я натянул их на ноги.

— Сальваторе… — голос Хелены скользнул по мне, словно шёлк по обожжённой коже, — мягкий, дымный, опасный.

Я услышал тихий плеск масла, когда она налила в ладони тёплое кедровое масло. Затем — медленный влажный звук её ладоней, растирающих его между собой, размеренный и выверенный, словно жрица готовилась к жертвоприношению.

Мгновение спустя её пальцы уже скользили по моим волосам, медленно перебирая тёмные пряди с благоговением, больше похожим на поклонение.

Или на проклятие.

Её аромат — дикий, пряный, незабываемый — окутал меня, словно сеть, из которой я никогда не смог бы вырваться.

— Ты гораздо лучше умеешь доставлять мне удовольствие, — выдохнула она, едва касаясь губами моего уха, — чем когда-либо будешь сражаться на поле боя.

Её ногти легко скользнули по моей коже головы, выманивая наружу зверя, который жил внутри меня.

И я сорвался.

Я перехватил её запястья прежде, чем её руки успели скользнуть дальше, — жёстко, почти грубо. Под моей хваткой кости едва заметно сместились от силы давления. Одним резким движением я развернул её к себе лицом. Глаза горели. Грудь тяжело вздымалась.

Это было уже не просто желание.

Это было чувство собственничества.

— Послушай меня, — прорычал я, и мой голос был сорван яростью и желанием. — Пока меня не будет, ни один грёбаный мужчина к тебе не прикоснётся. Никто. Ты моя. Мне тебя брать. Мне тебя удерживать. Ты будешь моей, пока сами боги не подавятся, глядя на нас.

Она даже не вздрогнула.

Не попыталась отстраниться.

На её губах появилась улыбка — наполовину насмешка, наполовину покорность. Такая улыбка, от которой мне одновременно хотелось и поклоняться ей, и уничтожить её.

Повисшая между нами тишина треснула, словно удар хлыста, — напряжённая, опасная. Она вибрировала собственничеством, желанием и чем-то слишком изломанным, чтобы назвать это любовью, и слишком жестоким, чтобы назвать как-то иначе.

Она медленно приоткрыла губы. Томно.

Ядовито.

— Мой муж никогда не мог меня удовлетворить, — промурлыкала она тихим голосом, пропитанным ядом. — Но когда ко мне пришёл ты, я наконец поняла, что значит по-настоящему гореть.

Моя хватка на её запястьях стала ещё крепче. Большие пальцы сильнее прижались к жилке, бешено бившейся под её кожей. Она выгнулась навстречу этому прикосновению — навстречу мне, — словно жаждала этого ограничения, нуждалась в нём, словно именно под этим давлением чувствовала себя живой.

— Тогда скажи это, — прорычал я глухо, хрипло, едва узнавая собственный голос. — Скажи, что не подпустишь к себе никого другого. Что принадлежишь мне.

Она выскользнула из моих рук, словно змея, сбрасывающая старую кожу, — плавно, гибко, с такой лёгкостью, что кровь загудела у меня в висках. Повернувшись ко мне спиной, она неторопливо зашагала прочь, покачивая бёдрами с опасной уверенностью. Затем оглянулась через плечо. Её глаза блестели, а на губах играла мягкая, смертельно опасная улыбка, способная свергать королевства.

— Конечно, любовь моя, — промурлыкала она. — Никогда.

Сладость.

Приправленная грехом.

Но я продолжал наблюдать за ней — за изгибом её позвоночника, за едва уловимым движением плеч, за той опасной лёгкостью, с которой она играла мной, словно струной лиры. Она была дымом, зажатым в кулаке, — её невозможно было удержать.

И невозможно было забыть.

Она оставалась на моей коже.

В моей крови.

Она была вдовой моего брата.

Женой моего брата.

Но с каждым украденным поцелуем, с каждой ночью, наполненной её ногтями, с каждым обещанием, сорванным с губ в темноте, — она всё больше становилась моей.

И чем сильнее я присваивал её себе…

Тем сильнее она завладевала мной.

Сердцем.

Плотью.

Душой.

И это пугало меня сильнее любого меча, любого поля боя, любого врага, с которым мне ещё предстояло встретиться.

Хелена медленно подошла к окну. Её движения были неторопливыми, выверенными. Она взяла длинную льняную сорочку до щиколоток и надела её поверх обнажённого тела. Тонкая ткань мягко облегла её фигуру — достаточно прозрачная, чтобы соблазнять, и достаточно плотная, чтобы ничего не позволить. В утреннем свете она выглядела не как женщина, одевающаяся после ночи любви, а как богиня, вновь облачающаяся в свои доспехи.

Я наклонился, чтобы застегнуть сандалии. Жёсткая кожа впивалась в щиколотки, словно очередное наказание. Шаги казались неуверенными, и я ненавидел это. Ненавидел мысль о том, что она, должно быть, мысленно смеётся надо мной своими всезнающими глазами — глазами, в которых прятались кинжалы, даже когда они умоляли меня остаться.