Моя мать пошевелилась на своей циновке. Её руки дрожали, пока она с трудом приподнималась, а шерстяной плащ соскользнул с плеч. Туника свободно висела на её исхудавшем теле, истончённая годами тяжёлого труда и нужды. Её глаза, запавшие, но всё ещё полные силы, остановились на мне с такой решимостью, которая никак не сочеталась с её немощным телом.

— Нет, — хрипло прошептала она; её голос был похож на шелест тростника под ветром. — Только не ты, Лазарус. Я уже потеряла твоего отца на войне. Сальваторе уже похоронил своего брата. Неужели и эта война должна забрать ещё и тебя?

Её голос дрогнул, но огонь в глазах не погас.

— Это не война за наше выживание. Это война королей. Народы моря жгут наши побережья и уничтожают деревни, а хетты терпят поражение на севере. Египет больше не протягивает нам руку помощи, и теперь все сражаются за гавань Угарита, за его бронзу, за его кедровые леса. Они хотят забрать себе наш город. И похоронят тебя в своей борьбе. Я не могу потерять тебя из-за их жадности.

Прежде чем я успел ответить, ко мне подошла Амара. Подол её длинной туники скользил по земляному полу, а грубый лён тихо шелестел с каждым её быстрым шагом. Она схватила меня за руку; её пальцы впились в меня с отчаянием узника, вцепившегося в прутья своей клетки. В свете факела её глаза блестели — широко распахнутые, непреклонные, полные ужаса.

— Не надо, Лазарус, — взмолилась она, и её голос дрогнул. — Не оставляй нас. Ни ради золота, ни ради этой войны. Ты — всё, что осталось у меня и у твоей матери.

Её мольба ранила меня глубже, чем скорбь матери. Она прижалась ко мне, крепко вцепившись пальцами в потёртую ткань моей туники, словно одной лишь силой могла удержать меня у этого очага.

— Я должен, — ответил я, хотя слова обжигали горло. — Ради золота. Ради нас. Гавань опустела; корабли больше не приходят так, как прежде. Купцы беднеют, торговля бронзой приходит в упадок, а писцы записывают лишь новые долги. Что ещё у нас осталось? Эта война, возможно, рождена жадностью, но это единственная монета, которую нам готовы предложить. Без неё у нас не останется ничего.

— Нет. — Амара покачала головой, а слёзы уже струились по её щекам. Её голос был тихим, надломленным, но в нём всё ещё звучала решимость. — Мне не нужны богатства. Мне нужен ты. Только твой голос на рассвете, твои объятия по ночам. Если ты уйдёшь… ты заберёшь с собой всё, что во мне осталось.

Глаза моей матери наполнились скорбью, но в них по-прежнему горела правда.

— Твой отец говорил то же самое. Он тоже обещал, что вернётся. Но война забрала его. Эта война пожирает всех. Угарит разваливается на части, оказавшись между империями и Народами моря. Гавань приходит в запустение, караваны больше не возвращаются, а короли по-прежнему называют всё это славой. Это ненасытный голод, сын мой. И прежде всего он всегда пожирает тех, кого мы любим.

Я наклонился к ней, поцеловал её в лоб и тихо прошептал:

— Мама, я обещаю тебе, что вернусь. Клянусь.

Но даже для меня самого это обещание прозвучало слишком слабо.

Амара всхлипывала, уткнувшись лицом мне в грудь. Я крепко обнял её, словно ещё мог защитить от той правды, которую сам для нас выбрал.

— Пойдём, — прошептал я.

Она подняла на меня заплаканное лицо. Её глаза умоляли меня передумать, но всё же она позволила взять себя за руку. Я увёл её прочь от тусклого света очага, мимо тростниковой циновки, на которой беззвучно плакала моя мать, в нашу маленькую комнату. Закрыв за нами дверь, я крепко прижал Амару к себе, будто это был последний раз, когда мне доведётся держать её в своих объятиях.

— Нет… Лазарус, — едва слышно выдохнула она. — Пожалуйста… не уходи.

Её голос дрожал от боли и неверия.

— Амара, — прошептал я, прижимаясь лицом к тёплым прядям её волос, — обещаю тебе, любовь моя… я вернусь к тебе.

Мой голос прозвучал в тесной комнате неожиданно тихо.

Её пальцы вцепились в мою тунику, словно железные крючья, удерживающиеся за самый край мира.

— Зачем ты это делаешь? — всхлипнула она, и её голос надломился, словно тонкое стекло. — Ты — единственное, чего я когда-либо хотела. Мне не нужно золото. Мне нужен только ты.

Её слова разрывали меня изнутри.

Я отступил на шаг, чтобы посмотреть на неё — заплаканную, отчаянную, опасную в силе своей любви.

— А мне нужна ты, — сказал я, бережно обхватив её лицо ладонями. — Больше всего на свете. Но это золото… оно может изменить всё.

Каждый вдох болезненно отдавался в рёбрах.

— Я смогу позаботиться о матери. Смогу построить для нас дом, Амара. Не эту украденную жизнь между страхом и войной. А настоящий дом. Безопасный. Наш.

Она ничего не ответила.

Вместо этого она прижалась своим лбом к моему. Её дыхание дрожало у самых моих губ, а слёзы сверкали, словно осколки звёздного света. Я чувствовал, как война грохочет в её груди — каждый удар сердца был мольбой.

Потом она прошептала — уже не как просьбу, а как истину, которую больше не могла держать в себе:

— Тогда возьми меня с собой. Я лучше встречу копья рядом с тобой, чем буду считать ночи без тебя.

Я не стал отвечать словами.

Вместо этого я завладел её губами.

Это был не просто поцелуй. Сначала медленный, почти осторожный, он постепенно становился всё глубже, всё темнее, пока её прерывистый вздох не растворился во мне. Её пальцы судорожно вцепились в мою тунику, притягивая меня ближе, словно она пыталась спрятаться внутри моей груди. Я ощущал на губах соль — вкус её слёз, её страха, её отчаяние — и целовал её ещё настойчивее, словно мог вместе с дыханием забрать её с собой.

Её губы пылали под моими, отвечая с жадностью женщины, которая уже боялась, что потеряла меня. Я осторожно запрокинул её голову, углубляя поцелуй, пока наши языки не переплелись, словно два противника в схватке, где каждый вдох становился борьбой между капитуляцией и требованием. Её тихий стон пронзил меня, как копьё, и кровь вспыхнула огнём.

Она буквально растворилась во мне, её тело прильнуло к моему так, словно нас когда-то выковали из одного и того же камня. Одна моя рука крепко легла ей на талию, удерживая рядом, другая скользнула вверх по спине. Я обхватил её затылок ладонью, прижимая к себе так, будто даже сами боги могли попытаться отнять её у меня.

Этот поцелуй не был прощанием.

Он был раной.

Грехом.

Клятвой, произнесённой на языке плоти.

Её пальцы запутались в моих волосах, с силой потянув их, пока боль и желание не слились воедино. Я целовал её всё настойчивее, всё глубже, ощущая её вкус, запоминая его, навсегда отпечатывая в памяти каждый её прерывистый вздох, каждую дрожь, пробегавшую по её горлу, словно священное писание. Её тело выгнулось мне навстречу, её бёдра коснулись моих, дыхание сбилось, пока последние остатки самообладания не рассыпались, оставив после себя лишь желание.

Она тихо выдохнула мне в губы, дрожа всем телом, отдавая мне всю себя, словно пыталась раствориться во мне без остатка. Мои зубы едва задели её нижнюю губу, и из её груди вырвался дрожащий звук, от которого я едва не потерял над собой контроль. Большие пальцы медленно скользили по линии её челюсти — одновременно благоговейно и отчаянно, — в то время как её ногти прочертили дорожки по моим плечам, оставляя после себя жгучий след.

Когда мы наконец оторвались друг от друга, нас обоих била дрожь. Губы распухли от поцелуев, сердца бешено колотились, а окружавшая нас тишина пульсировала невысказанной правдой.

Это была последняя ночь, которой ещё не коснулась война.

— Я люблю тебя, — прошептал я, касаясь губами её кожи, едва ощутимо целуя впадинку у основания шеи.

Её глаза — влажные, пылающие — встретились с моими.

— Я тоже тебя люблю, — едва слышно ответила она. — Так сильно, что кажется, будто эта любовь разрывает меня на части.

Она прижала ладони к моей груди, словно пыталась удержать моё сердце на месте, заставить его навсегда остаться в этих стенах.