Я застыл, не в силах пошевелиться. Моё дыхание замерло где-то между неверием и жадной надеждой. Я перестал оплакивать и начал считать.

Возможности.

Перед глазами возникла хрупкая фигура моей матери под ветхим одеялом. Вспомнились руки Амары, никогда не знавшие отдыха. Клочок земли, который я всё ещё не мог купить. Дом, который никогда не смогу построить, если останусь жить так, как живу сейчас.

Я знал цену.

Знал риск.

Знал, что другого шанса у меня, возможно, уже никогда не будет.

Поэтому я воспользуюсь им.

Я готов был ухватиться за что угодно, лишь бы вырваться из жизни, которая тянула меня ко дну.

Я шагнул вперёд, к лорду Лориану, прекрасно зная, с каким презрением он смотрит на таких, как я. Под взглядами всего зала я склонил голову и, заставив свой голос звучать твёрдо, произнёс:

— Милорд… примите мои соболезнования. Джулиан был героем. Я возьму в руки оружие. Я добровольно отправлюсь на войну и буду сражаться во имя его памяти.

Он не поблагодарил меня. Он даже не посмотрел в мою сторону. Вместо этого его взгляд рассёк зал, словно брошенный боевой топор, и остановился на его сыне.

— Мой сын, — произнёс лорд Лориан голосом, холодным, как только что заточенный клинок, — был настоящим героем. Человеком чести. А теперь мне осталось лишь терпеть позор второго сына, который представляет собой не более чем ходячее бесчестье.

Челюсть Сальваторе напряглась. Его голос звучал ровно, но под ним скрывалась острая грань, словно сталь под шёлком.

— Я заставлю тебя гордиться мной, отец. Я вступлю в ряды армии. Я принесу честь нашему имени. Я превзойду Джулиана.

Лорд Лориан рассмеялся — или издал звук, похожий на смех. Тихий, лишённый тепла, он причинял боль, хотя едва возвышался над шёпотом.

— Ты? — презрительно усмехнулся он. — Думаешь, ты способен пережить войну? Да ты едва ли мужчина. Ты даже обычный разговор не можешь пережить, не доказав всем вокруг собственную никчёмность.

Кулаки Сальваторе сжались. Грудь тяжело поднялась, ноздри дрогнули. Но взгляда он не отвёл.

— Я это докажу, — резко бросил он. — Я собственноручно убью врага. И принесу тебе его голову.

Лорд Лориан поднялся. Ножки его кресла с резким скрежетом проехались по каменному полу.

Весь зал замер.

— Докажи, что я ошибаюсь, — выплюнул он. — А до тех пор… ты ничто. Пятно на имени моего дома.

Затем он развернулся и ушёл.

Не оглянувшись.

Не проявив ни капли милосердия.

Сальваторе остался стоять на месте. Свет масляной лампы подчёркивал жёсткую линию его челюсти и едва заметную дрожь в руках. Он не отрываясь смотрел на дверь, за которой исчез его отец.

Я подошёл к нему и положил руку ему на плечо.

— Не позволяй ему отравить твой разум, — сказал я. — Ты сильнее его, Сальваторе. Всегда был сильнее. Когда придёт время… мы вместе принесём голову врага.

Он поднял на меня глаза — покрасневшие, влажные, полные жадного огня.

— Ты пойдёшь со мной? — спросил он.

— Да. — Я не колебался ни секунды. — Пять тысяч золотых могут изменить жизнь моей матери. Но для тебя это нечто большее. Ты не просто хочешь стать солдатом. Ты хочешь, чтобы тебя наконец увидели. И тебя увидят.

По его лицу одновременно скользнули боль и благодарность, переплетаясь между собой.

— Только тебе, Лазарус, не всё равно, — прошептал он.

Я крепче сжал его плечо.

— Мы, может, и не братья по крови, — твёрдо сказал я, — но нас связывает нечто куда более прочное. И эту связь не разорвут ни война, ни он… даже смерть.

Я сделал ещё шаг ближе.

— Вместе мы высечем наши имена в этом мире. Мы вернём честь нашим семьям, даже если ради этого придётся вырвать её из самых челюстей войны.

Он ничего не ответил.

Но его глаза пылали.

Огонь, горевший в нём, был таким же, как и во мне, — непреклонным, не знающим страха. Надвигалась буря, и мы не собирались бежать. Мы стояли у самого её порога и были готовы сделать шаг вперёд с пустыми руками.

Скорбь стала нашим скульптором. Потеря выдолбила внутри нас пустоты, которые сама скорбь уже не могла заполнить.

Теперь эти пустоты занимала новая троица: цель, раскалённая добела ярость и нерушимый союз братства.

Это чувство вновь поднялось внутри, сжимая грудь так, словно её стиснули в кулаке, словно крик, намертво застрявший в костях. Дышать становилось труднее — не от страха, а от осознания того, кем мы становились. Двое сломленных мальчишек, переступающих порог неизвестности и несущих с собой лишь собственное упрямство да укрытие в тени друг друга.

Он медленно кивнул, а затем крепко, почти грубо, обнял меня. Это не было прощанием. Это была клятва — безмолвный договор, скреплённый костями и дыханием.

Вокруг нас жизнь в зале продолжала течь своим чередом — звенели кубки, звучали приглушённые голоса, неумолимый ритуальный механизм дома Лориан продолжал вращаться. Но для нас мир уже сдвинулся с прежнего места. Взгляды вокруг уже начинали подсчитывать, кто отправится на войну… а кто останется.

Мы больше не были мальчишками.

Мы стали воинами.

Домик жался к ветру; его кирпичные стены были залатаны глиной, словно старые шрамы на состарившейся коже. Дым от очага поднимался к стропилам, густой от терпкого запаха шалфея и мирры, которые Амара растирала в пасту тяжёлым пестиком. Вокруг её колен стояли глиняные миски, похожие на маленькие алтари, наполненные тёмными, блестящими целебными мазями.

Она подняла голову в тот самый миг, как я переступил порог. Её взгляд сразу нашёл меня — спокойный, мягкий, и на одно короткое мгновение в повисшей между нами тишине оказалось больше, чем способны выразить слова. Пестик замер в её руке, а на губах появилась улыбка — та, что принадлежала только мне. Даже здесь, среди пепла и нужды, присутствие Амары оставалось теплом.

В углу на тростниковой циновке лежала моя мать, плотнее кутаясь в тонкий шерстяной плащ. Серебристые волосы рассыпались по грубой ткани. Она пошевелилась; кости тихо скрипнули, когда она повернула голову в мою сторону. Луч света, пробивавшийся сквозь узкое оконце, мягко лёг ей на лицо, сглаживая отпечаток прожитых лет, но не тяжесть, которую они на неё возложили.

— Лазарус, — произнесла она усталым, но ласковым голосом. — Как прошли похороны?

Вопрос был простым.

Но ударил, словно камень.

Я чувствовал, что Амара не сводит с меня глаз. Её любовь была рядом, почти осязаемая, а её молчание терпеливо ждало моего ответа.

— Всё прошло как и должно было, — тихо ответил я. — Джулиану воздали все подобающие почести. Верховный военачальник говорил… о войне. О том, что армии нужны новые люди.

Огонь тихо зашипел, и воздух в комнате словно стал тяжелее. Пальцы Амары скользнули по краю одной из мисок, но её взгляд по-прежнему не отрывался от меня. Мне хотелось подойти к ней, взять её за руку, удержаться за тот маленький мир, который был только нашим, прежде чем слова, принесённые мной, разрушат его.

Дыхание моей матери оставалось ровным, но было таким хрупким. Взгляд Амары — спокойным, но ищущим.

Обе ждали.

А у меня самого всё внутри сжималось от невысказанных слов. Я уже согласился отправиться на войну. Обещание золота подтолкнуло меня к выбору, которого уже нельзя было отменить. Я собирался оставить женщину, которую любил, и мать, у которой, кроме меня, никого не осталось.

Стоило мне произнести это вслух, и в этом доме уже ничто не осталось бы прежним. Ни воздух. Ни их взгляды. Ни мы.

Слова сорвались с губ прежде, чем я успел удержать их.

— Я пойду на войну, — тихо сказал я. — Верховный военачальник пообещал пять тысяч золотых каждому, кто вернётся с победой.

Воздух сразу стал тяжёлым, как дым, въевшийся в наши кирпичные стены. Огонь тихо зашипел, тени вытянулись по земляному полу, и на одно короткое мгновение даже ночь за нашей дверью будто замерла.