Мы поставили внутрь сосуды — двенадцать сердец, пульсировавших разными цветами. Казалось, комната дышала вместе с ними, и каждый их удар отзывался следующим.

Фолианты продолжали шептать, их голоса были тихими и исполненными лихорадочного рвения.

— Если ваша связь чиста, если ваших даров окажется достаточно, путешественник восстанет. Но если мера окажется недостаточной, город сгорит, а время поглотит всё, что останется.

Мы с Лазарусом переглянулись. Затмение уже поглотило половину солнца, и мир снаружи сиял цветом старой бронзы. Море неистово билось о прибрежные скалы, словно тоже стремилось попасть внутрь.

Мы снова опустили взгляды на страницы. Слова выжигались на пергаменте, словно огненные жилы. Вместе мы начали читать заклинание — первые строки творения, которому предстояло открыть само время.

Казалось, комната начала дышать, едва мы заговорили. Воздух сгустился, а меловой круг вспыхнул белым светом.

Наши голоса слились воедино, произнося слова, древнее самого языка, настолько тяжёлые, что они изгибали воздух вокруг себя.

— О, Солнце, судья огня.

— О, Луна, хранительница тишины.

— Станьте свидетелями этого подношения…

Дверь с грохотом распахнулась внутрь прежде, чем последнее слово сорвалось с наших губ. Ветер с прибрежных скал с рёвом ворвался в комнату, разметав пепел и листы пергамента. Королева Серафина, пошатываясь, переступила через порог. Её белое платье было насквозь пропитано кровью, а руки судорожно прижимались к её огромному животу. Позади неё, едва удерживаясь на ногах, споткнулся король Сайрус, почти волоком тащивший её за собой. Его доспех был почерневшим и покрытым трещинами.

— Угарит пал! — закричал он. — Народ Моря захватил дворец — всё горит!

Серафина рухнула на колени.

— Лазарус, — выдохнула она, — пожалуйста… ребёнок… он уже идёт.

Заклинание замерло на наших губах. Круг замерцал, его свет дрогнул, когда комнату пронзил крик королевы.

Лазарус уже двигался, освобождая место возле очага.

— Сюда её! — рявкнул он.

Король подхватил её прежде, чем она ударилась о пол.

Её тело свело новой схваткой, и сквозь боль она тянулась к чему-то, что могла видеть только она.

— Ты говорил, что мы будем спасены, — прошептала она. — Ты сказал, что путешественник во времени спасёт нас.

Лазарус опустился рядом с ней на корточки, и в его глазах одновременно пылали ярость и скорбь.

— Спасёт, — сказал он. — Держись, Серафина. Держись.

Но я почти не слышал их.

Я смотрел на кровь — чувствовал её запах. Видел, как её муж всё ещё сжимает её руку. Видел, как она шепчет ему, хотя он уже не мог ответить.

— Любимый, — снова и снова говорила она, — всё хорошо. Мы прошли этот путь вместе.

Эти слова что-то разорвали внутри меня.

Именно этого я желал всю свою жизнь — стать для кого-то таким утешением, такой опорой. Любить и быть любимым настолько сильно, чтобы даже смерть не смогла заставить эту любовь замолчать. Но проклятие Северена отняло это у меня. Я мог получить любое наслаждение, какое только пожелаю, но не любовь. Никогда любовь. Никогда жизнь. Никогда ребёнка, которого смог бы держать на руках.

И тени услышали мою боль.

Они обвились вокруг меня, шепча с той же нежностью, которая когда-то исходила от человеческих губ.

— Ты можешь получить это, Сальваторе.

Голоса теней струились сквозь меня, словно дым, — тихие и ядовитые.

— Мы можем вернуть тебе то, что было у тебя отнято, — прошептали они. — Когда путешественник во времени восстанет, мы тоже восстанем вместе с ним. Мы будем ходить по этому миру во плоти. Не призраками, не шёпотом — детьми тени, рождёнными от тебя. Они будут выглядеть как люди, жить как люди, но будут нести в себе часть твоей силы тени. Они будут рождаться каждый раз, когда будет рождаться путешественник во времени. Каждый из них будет нести в себе частицу тебя, осколок той тьмы, что сделала тебя тем, кто ты есть.

У меня перехватило дыхание. Крик королевы вновь разорвал воздух, заставив сосуды задрожать. Её боль заполнила весь дом, словно раскат грома. Лазарус отдавал приказы королю Сайрусу, но его голос тонул в этом хаосе.

Тени плотнее сомкнулись вокруг моих ног, их чёрные щупальца извивались в свете лампы, словно змеи, готовые к броску.

— У вас обоих есть тени, — прошипели они. — Они привязаны к вашим пятам, связаны с вашей волей. Но принадлежат они нам. Они жаждут свободы. Вы выпустите их на волю — своих и его. Они будут ходить по земле во множестве. Когда придут путешественники во времени, мы придём вместе с ними, облачившись в человеческую плоть.

Эти слова проникли глубоко внутрь, цепляясь за те уголки моей души, существование которых, как мне казалось, давно исчезло.

— Как? — выдохнул я.

— Вы должны пролить кровь, — сказали тени. — Пролейте кровь тени и человека — его кровь и твою, соединённые с нашей. Королева станет подношением — сосудом жизни. Она не умрёт, но напитает круг. Её боль, её крики, её агония, её ребёнок, её кровь — всё это должно оказаться внутри круга, когда начнётся заклинание. Когда вы снова начнёте ритуал вместе с Лазарусом… возьми в свои руки его окровавленные ладони, и тогда тени вместе выйдут из вас обоих. Когда ваши татуировки вспыхнут и тьма соединится воедино — обними его как брата, которым он когда-то был, целого и сломленного одновременно. Когда всё завершится, тени станут вашими детьми во плоти. Тьма будет ходить по миру рядом с путешественниками во времени.

Королева прижимала руки к животу, и каждый вдох давался ей как битва. Её крики были не криками слабости, а криками непокорности — голосом женщины, которая отказывалась умереть прежде, чем её ребёнок успеет пожить.

Её муж стоял перед ней на коленях, и его руки оставались твёрдыми, даже когда кровь всё сильнее пропитывала её платье. Его голос звучал тихо, почти шёпотом посреди хаоса, бушевавшего снаружи; его сила удерживала её, пока вокруг сгорал весь мир.

Именно эта любовь — непреклонная, яростная, слепая к гибели — не позволяла ей умереть. Любовь, которая делала смертных бесстрашными перед лицом богов.

Я смотрел на них, на эту преданность, пылавшую между ними, словно факел во тьме, и зависть поднималась внутри меня.

Когда-то именно этого я и хотел — стать такой опорой для кого-то, обрести такой смысл. Создавать жизнь, а не уничтожать её.

Лазарус поднял голову. Его взгляд был безумным, а пот ручьями стекал по лицу.

— Мы должны закончить то, что начали, — пока не стало слишком поздно!

Я кивнул — спокойно, осторожно.

— Да, — сказал я. — Но нам нужно, чтобы королева и ребёнок находились внутри круга. Там они будут под защитой.

Он не колебался ни секунды. Он помог королю поднять её и перенести внутрь мелового круга. Белые линии вспыхнули у неё под ногами, разгораясь всё ярче в тех местах, где её кровь касалась камня. Тени задрожали, одобрительно зашипев, и этот звук был похож на лезвия ножей, скользящие по шёлку.

Я повернулся к Лазарусу.

— Мы забыли одну вещь.

Он моргнул, отвлекаясь.

— Что?

— Кровь, — ровно сказал я. — Мы так и не принесли её. Без неё связь не удержится.

Он тихо выругался.

— Ты прав.

Он вытащил кинжал и рассёк себе ладонь. Лезвие блеснуло в полумраке.

— Тогда вместе.

Я сделал то же самое, только мой порез оказался глубже. Наша кровь закапала внутрь круга — чёрная и красная, смешиваясь друг с другом, прежде чем впитаться в мел. Мы бросили кинжалы внутрь круга.

На одно мгновение мир застыл, словно сами небеса склонились, чтобы услышать происходящее.

Воздух стал тяжёлым, дрожа от света и тьмы. Фолианты вновь зашептали, их страницы выдыхали дым. Метки на наших руках вспыхнули — серебряным, золотым и чёрным, — извиваясь по коже пылающими спиралями, пульсировавшими в одном ритме с сердцебиением самой земли.

Не говоря ни слова, Лазарус протянул ко мне руку.